И пусть меня выкручивало от невыносимой жажды, сводило все тело от холода.
— Да, позже, — мой голос сорвался, и слезы покатились по щекам, — позже любимый. Ты сможешь… если у тебя будут силы, сможешь.
Это я виновата… я. Втянула нас в это. Господи. Он мог бы жить дальше… Ледяной ветер впивался в мои кости, кожу, замораживая, не давая возможности нормально дышать. Я прижалась к Нику еще сильнее и закрыла глаза, стараясь не стучать зубами.
***
Не знаю, сколько времени прошло, мне казалось, что я засыпаю под сильный вой ветра и шорох сухих веток над головой, потом я снова открывала глаза, смотрела на Ника.
Его кожа уже приобрела сероватый оттенок. От голода началось разложение клеток, а истощение и дикий холод ускоряли процесс. Под своей щекой я слышала, как бьется его сердце. Нет, не его. Это мое сердце. МОЕ — оно бьется, и билось всегда для меня. И пока оно стучит — я могу дышать. Когда мне казалось, что Ник засыпает, я будила его, рассказывая о детях… о том, какие они взрослые и как сильно Сэми похож на Ника.
А Ками, его маленькая принцесса, каждый день пишет ему письма и складывает в дальней комнате нашего особняка, а Ярик мечтает, что, когда вырастет, поедет искать папу и обязательно найдет. Они его не забыли. Не было дня, чтоб не спросили об отце.
Я говорила, а сил почти не осталось, голос звучал все тише и тише. Меня уже не лихорадило. Я так замерзла, что не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Мне казалось, я примерзла к нему и не смогу оторваться. Пусть так. Только бы не разжимал рук никогда.
***
Прошла, кажется, целая вечность, а мы все лежали на этой заледенелой земле, и я чувствовал, как жизнь вытекает из нас обоих. По крупицам. По капелькам. И это было охренеть как больно. Когда ты ощущаешь, как иссякают все твои силы, как все медленнее бьется сердце любимой рядом… Ты уже почти не слышишь его, и паника сжимает твое собственное ледяными клещами, потому что не знаешь, отчего это происходит. То ли от того, что ты слишком слаб, чтобы уловить еле ощутимое трепыхание ее сердца… То ли, потому что оно уже перестало биться.
Дикий страх накатил и затопил все тело с головой, и я резко распахнул глаза — единственное, на что был сейчас способен. Первое, что увидел — встревоженный сиреневый взгляд, и наивное, совершенное глупое сейчас облегчение все же осторожно коснулось груди.
Стиснул зубы, собирая силы и поднимая руку, чтобы коснуться ее хотя бы еще раз… Напоследок. Пока еще теплую… Живую…
— Прости… малыш… Прости меня… за все.
