Дэн решительно вышел из моей спальни, а я попятилась назад и присела на краешек постели, глядя как продолжают выворачивать все ящики, мои сумочки и вытряхивать обувь. Меня тошнило и ломало изнутри. Когда из ящика выпал портрет детей и треснула рамка я судорожно сцепила пальцы и закрыла глаза. Я слышала голос Ника, он отдавал приказы внизу, но я не разбирала слов… я понимала, что это предел. Тот самый рубеж за которым уже невозможно что-то простить и изменить. Предел, за которым моя любовь превращается в пепел.
Потом хлопнула входная дверь и вскоре от дома отъехала машина. Внутри не возникло ни одного чувства… ничего. Глухая тишина. Даже боль стала странной острой, изнуряющей, но какой-то по-садистски доставляющей удовольствие. Наверное, вот так умирает любовь. Тогда пусть умирает. Я вытерплю эту агонию. Я не хочу больше любить Николаса Мокану. Я хочу быть свободной. Израненной, сломанной, разодранной на части, но свободной.
Ден вернулся через несколько минут и переступая через ворох вещей направился ко мне подал лед, завернутый в полотенце.
Я даже не посмотрела на него и тогда он присел на корточки и приложил ледяной компресс к моей щеке. Я распахнула глаза и посмотрела на него. Если он смотрит на меня с жалостью — я вскрою себе вены тупым ножом, вилкой или перегрызу их зубами. Все слуги, да и этот сторожевой пес Ника прекрасно поняли, что только что произошло в этой спальне. Поняли в очередной раз, что я никто. Ник не церемонясь говорил со мной при них, подчеркивая насколько шаткое положение у меня в этом доме.
Ден стиснул челюсти, продолжая прижимать к моей щеке компресс и вдруг он сказал то, чего я меньше всего ожидала услышать:
— Все будет хорошо… вот увидите… но вы должны жить… вы созданы для того чтобы жить и улыбаться… Поверьте, это закончится. Я вам обещаю.
Я прижала компресс к щеке и судорожно вздохнула. Только для того чтобы жить, сначала нужно умереть. И похоже у Ника получилось. Он убил меня прежнюю.
Быстро, безжалостно и жестоко.
***
В моей комнате навели стерильность, убрали и сложили все вещи, вымыли пол. Вместо ожидаемого презрения слуги стали меня бояться. Я знала почему, после отъезда Ника приезжали Чистильщики и вывезли четыре трупа охранников. Я смотрела на их тела с каким-то странным равнодушием. Во мне не всколыхнулась жалость или сожаление, я просто провела взглядом носилки, а потом и отъезжающий минивэн.
Прошло два дня.
