Если честно, Женькино поведение показалось мне исключительно разумным: во-первых, мента следовало проучить за вредность и занудство, во-вторых, подружка сильно опасалась за свою жизнь, а в-третьих, мне вовсе не хотелось за Ярцева замуж. Я прислушалась, ожидая, не позвонит ли он еще раз или как-то иначе себя проявит, и вскоре смогла различить шаги: весьма поспешные, надо сказать. Довольная, я заглянула в комнату: Женька сидела на диване и хмуро пялилась в одну точку.
– Он ушел, – сообщила я, хотя Женька, безусловно, сама догадалась об этом.
– Чертовщина какая-то, – покачала она головой. – Смотри, что делается.
– Он явился что-нибудь вынюхать…
– Нет, Анфиса. Не зря у меня сердце ноет, все ох как непросто. Я вот сижу и думаю: Козырев, возможно, темнит, но в этой дурацкой истории он точно не главное действующее лицо.
– А кто главное?
– Понятия не имею. Но этот человек рядом и вроде как дергает за ниточки.
– То есть ты предлагаешь вернуться к первоначальной идее: кто-то весьма успешно играет с нами в детектив?
– Вполне вероятно.
– Тогда искать надо среди психов, – убежденно заявила я.
Один из них встретился мне буквально через час. Я пошла за хлебом в магазин напротив и возле киоска нос к носу столкнулась с мужчиной.
– Анфиса Львовна, – невероятно обрадовался он, при этом мое имя произносил как «Афифа Фофна», а я по совершенно беззубой улыбке с легкостью узнала художника Аркадия Валахова, на выставке которого мы пытались подружиться с Аполлонским.
– Здравствуйте, – не выказывая бурной радости, кивнула я.
– Как творчество?
– Нормально. Даже лучше. Продал четыре картины. – О содержании его реплик я скорее догадывалась, потому что для передачи информации он употреблял крайне ограниченное количество звуков, причем лидером среди них был звук «ф».
– Слушайте, вы бы зубы вставили, – не удержалась я. – Молодой мужчина все-таки, а говорите, как баба-яга из мультфильма.
– Я боюсь, – хлопнув ресницами, сказал Валахов и загрустил. Глаза, очень похожие на телячьи, смотрели жалобно, а мне стало стыдно.
Я кашлянула и сдуру брякнула:
– Это ж совсем не больно. Вам укол сделают.
– А вы вставляли? – робко спросил он.
– Нет, – испугалась я.
– Поэтому так и говорите. А я вставлял. Лучше б мне ухо отрезали. Как Ван Гогу.
«Не лучше, – подумала я. – Тебе хоть оба уха отрежь, Ван Гогом ты все равно не станешь».
– А кто купил ваши картины? – поспешила я сменить тему.
– Одну Гавриленко. «Натюрморт» помните? – Еще бы не помнить. Внутренности на подносе.
