Я отобрал его у него, и он выстрелил.
Еще. Блядь. Ложь. — Ты уверен в этом?
— Да!
С каждой секундой он становится все злее. Терпение, которое у него когда-то было, быстро иссякает. Но мы оба слишком упрямы, чтобы остановиться, пока это не зашло слишком далеко.
— Я называю это чушью собачьей, — говорю я, чувствуя, как во мне нарастает гнев. — Чертово вранье! Потому что я знаю тебя! Ты не из тех парней, которые могут убить кого-то случайно и не корить себя за это!
Его руки взлетают в воздух, когда он делает несколько шагов в сторону, затем останавливается и оборачивается.
— Что, черт возьми, ты хочешь, чтобы я сказал? Что мне жаль, что он мертв? Что я хотел бы изменить то, что произошло? Что ты, блядь, хочешь услышать, Лейкин?
Я встаю и подхожу к нему. — Правду!
— Правду? — выплевывает он. — Правда в том, что я не сожалею! Я рад, что он мертв! Бросить его тело в воду и наблюдать, как оно погружается под поверхность, было одним из самых приятных моментов в моей гребаной жизни! Потому что он ушел, и мне больше никогда не придется беспокоиться о том, что он будет где-то рядом с тобой!
Вот оно.
Все, что я боялась услышать, брошено прямо мне в лицо. Оглушительно тихо, пока мы двое смотрим друг на друга, его признание витает в воздухе. И есть только один вопрос, который я могу выдавить из себя.
— Кто ты такой?
— Я твой гребаный муж! И я сделаю все возможное, чтобы защитить тебя, нравятся тебе мои методы или нет!
Я говорю себе не говорить этого. Что я не хочу слышать ответ. Но когда мои глаза на секунду закрываются, я понимаю, что не могу избежать этого.
Я должна спросить.
— Даже убить кого-нибудь?
— Да!
Ответ звучит так громко, что эхом разносится по комнате, и мы оба знаем, что пути назад нет. Невозможно не услышать слова, которые только что были сказаны. Все, что мы пытались скрыть, вылилось наружу и разлилось по всему полу, и нет никакого способа засунуть все это обратно в банку, из которой оно досталось.
Его челюсть сжимается, а мышцы напрягаются, поскольку любой шанс контролировать свой нрав улетучивается.
— Черт!
Дверь открывается, и Кэм входит с Мали как раз в тот момент, когда кулак Хейса пробивает стену. Их глаза расширяются, когда они видят, в каком мы состоянии. Эйч вытаскивает руку из свежеприготовленной дыры в гипсокартоне, и на костяшках его пальцев кровь. Должно быть, он зацепился за гвоздь.
— Сукин сын, — бормочет он.
Я провожу пальцами по волосам, собираясь помочь ему привести их в порядок, но Кэм останавливает меня.
— Нет.
