– Ни за что! Даже не проси!
– Давай, давай, лентяйка, поднимайся! – Он забрался рукой под рубашку, погладил по животу. – Вставай, а то унесу в душ и оболью водой.
– Не надо! Ну, не надо, пожалуйста! – отбивалась она от настырного борца за ее здоровье.
Хохол со смехом отстал, прекрасно зная, что никуда Марина не пойдет. Коваль всегда было трудно вставать по утрам, она могла очень поздно лечь, но ранний подъем… это было выше ее сил.
Женька ушел на пробежку, а Марина еще немного понежилась в постели, сняв рубашку и ощущая телом прохладный шелк простыней.
Откуда в ней такая любовь к комфорту и роскоши, Коваль до сих пор не могла понять, в ее детстве не было шелковых простыней и широченных кроватей с водяным матрасом, никто не приносил по утрам в постель кофе в тонкой фарфоровой чашечке.
Это вошло в ее жизнь гораздо позже, когда она стала работать в больнице и оказалась в постели с тогдашним заведующим отделением. Марине нужно было как-то зацепиться в городе, остаться в своем отделении, а не ехать работать в деревню, поэтому пришлось поступиться принципами.
Обалдевший от неожиданно свалившегося на него счастья Константин Дмитриевич готов был звезду с неба достать, баловал красавицу, как мог, водил в дорогущие рестораны, пытался даже делать подарки, но ей не это было нужно от него, совсем не это. А кроме того, Коваль уже и сама могла многое позволить себе, потому что работала на Мастифа, получая от него вполне приличные деньги, превышавшие официальную зарплату раза в три.
Только тогда Марина узнала наконец, что такое дорогое и красивое белье, которое сидит на теле абсолютно незаметно, что такое хороший, классный парикмахер, который сделает именно такую прическу, как хочешь ты, а не как ему бог на душу положит. Вкус у нее был всегда, но что такое вкус без наличных средств? Потом, выйдя замуж за Малыша, Коваль окунулась в атмосферу роскоши и комфорта, которыми окружал ее и себя муж, знавший толк в хороших вещах, в ювелирных украшениях и в умении обустроить быт таким образом, чтобы все было удобно и красиво.
Коваль привыкла жить так и, к счастью, могла себе это позволить и после гибели Егора.
Хохол только фыркал всякий раз, когда она покупала себе очередной комплект белья, стоивший ровно столько, сколько получал в месяц молодой врач в больнице:
– Зачем покупать тряпку, которую едва видно на теле, да и смотреть на нее никто, кроме меня, не будет?"
"– Я делаю это не для кого-то и даже не для тебя.
