Коваль слонялась по двору, не зная, чем заняться и куда себя деть, перемыла посуду, подмела пол на кухне, сварила щи из обнаруженной в холодильнике квашеной капусты – ох, кто-то с похмелья-то рад будет…
Устав от одиночества, Марина пошла во двор, набрала в ведро холодной воды из колонки и выплеснула ее всю одним махом прямо в открытую дверку «жигуленка», в котором, раскинувшись, спал Хохол:
– Вставай, богатырь, пора на подвиги!
Спросонья он не сразу сообразил, что происходит и почему он весь мокрый.
– Что?! Охренела совсем?! – взревел он, выбираясь из машины и устремляясь к Марине с намерением жестоко отомстить за подобную побудку.
Она побежала от него в огород, засаженный картошкой, но тренированный Женька в два прыжка догнал ее и повалил прямо между грядками на землю, разрывая майку и дыша в лицо перегаром, от которого она и в самом деле одурела:
– Пусти меня, урод, спятил совсем?!
– Лежать, сказал! – заблажил он, прижимая ее руки и наваливаясь сверху всем телом. – Ты на кого воду вылила? А если б я тебя пришиб ненароком? Ведь знаешь, что я с похмелюги дурак дураком, а нарываешься!
– Да отпусти ты меня! – Марина со всей силы вцепилась зубами в его плечо, которое, кажется, никогда не заживало – то его зубами, то ногтями… Женька зашипел от боли, но хватку ослабил, и Марина вырвалась, столкнув его с себя.
Поддерживая на груди лохмотья майки, она пошла в баню, где, к счастью, еще не совсем остыла вода, а то со стороны Коваль походила на огородное пугало, вся в земле и в разодранных тряпках.
Могла запросто подработать, охраняя клубнику от сорок…
– Дурак ты, Женька! – стоя в бане и смывая с себя жирную землю, бросила Марина.
Он подошел к ней сзади, обнял, прижимаясь губами к затылку, потом отнял мочалку и стал сам мыть ее, попутно покрывая поцелуями все тело.
– Хватит! – отбивалась Коваль. – Что ты пил вчера, что сегодня так возбудился? Местный ветеринар чем-то угостил?
Хохол заржал и потянулся за полотенцем, укутал ее и поднял на руки:
– Не сердишься?
– Господи, да когда ж я на тебя сердилась-то? – вздохнула Марина, держась за его шею.
– Болит плечо?
– Нормально, привык уже.
– Давай подую. – Она стала осторожно дуть на разодранное плечо, целовать его, едва касаясь губами. – Прости меня, мой мальчик… Пойдем, я там щи сварила, с похмелья хорошо пойдут.
– Спасибо, родная, – искренне сказал Женька. – Мне всегда так приятно, когда ты обо мне заботишься, аж сердце щемит.
