Лидия сознавала ограниченность своих даровании и скромно считала себя только трудолюбивой, терпеливой и хорошо образованной кропательницей ученых книг; она невольно сравнивала себя со своей гостьей, и это возвышало мать Кэшеля в ее глазах. Миссис Байрон понравился дом ее новой знакомой, завтрак, приветливое и внимательное молчание, с которым хозяйка выслушивала ее болтовню. И хорошее расположение духа так увеличило природную ее привлекательность, что Лидия была окончательно очарована ею и невольно стала думать о том, какую любовь к себе рождала, верно, эта женщина в сердцах мужчин в годы своей молодости.
Она поймала даже себя на мысли, сможет ли она когда-нибудь заставить Кэшеля полюбить себя так, как должен был хотя бы в первое время любить его отец эту женщину.
Когда гостья ушла, Лидия стала раздумывать над тем, как примирить мать с сыном. Ей было очевидно, что в данное время миссис Байрон устыдилась бы профессии своего сына и что до поры до времени им лучше не встречаться. Но она решила, что, если Кэшель сдержит обещание и действительно согласится отказаться от своей отвратительной профессии, она непременно помирит его с матерью.
Ей казалось, что мать окажет на него облагораживающее влияние и к тому же своим состоянием сделает его материально независимым от его боксерской карьеры. Эти мысли заставили Лидию задуматься над тем, какое занятие можно было бы придумать Кэшелю вместо кулачного боя, и есть ли надежда на примирение его с матерью. Она не нашла удовлетворительного ответа на эти вопросы.
Затем ее мысли обратились к данному Кэшелем обещанию изменить свою жизнь ради нее. Воображение унесло ее так далеко в страну мечтаний, что она вдруг поняла, как все, о чем мечталось ей, не похоже на разумную и трезвую действительность и печально покачала головой в ответ на свои радостные мысли. Ее думы прервал приход Башвиля, доложившего, что приехал лорд Вортингтон. Вслед за тем в комнату вошел и сам лорд вместе с Алисой. Он не встречался еще с Лидией с тех пор, как открылась правда об общественном положении молодого человека, которого он решился познакомить с нею; он был поэтому заметно смущен.
Чтобы скрыть свое смущение, он стал быстро болтать о каких-то ничего не значащих пустяках. Но через некоторое время он стал выказывать непонятное для Лидии нетерпение. Наконец он вынул часы и сказал:
— Мне не хотелось бы слишком торопить вас, сударыни, но ведь начало-то в три часа.
— Какое начало? — спросила Лидия с недоумением.
