Карл Мёрк и отдел «Q». Книги 1-7

Стройный, хорошо одетый, немного постарше Мереты. Если бы не загар, описание подошло бы к любому из мужчин в этом кабинете, включая самого Карла, если отвлечься от пяти–или десятилетней разницы в возрасте.

— Вероятно, после Мереты осталось довольно много бумаг, которые, как я себе представляю, нельзя было просто взять и передать ее преемнику, — сказал Карл, кивнув в сторону Биргера Ларсена. — Я имею в виду еженедельники, записные книжки, рукописные заметки и прочее в этом роде. Все это просто выбросили? Никто же не знал, не вернется ли Мерета.

И опять отреагировала женщина из секретариата:

— Что–то забрали полицейские, что–то выбросили. Не думаю, чтобы еще много осталось.

— А как насчет ее еженедельника? Куда он делся?

— Во всяком случае, тут его не было.

Здесь вмешалась Марианна Кох.

— Уходя с работы, Мерета всегда забирала еженедельник с собой. — Нахмуренные брови девушки не допускали возражений. — Всегда, — подчеркнула она решительно.

— Самый обыкновенный еженедельник. Маленькая потертая книжечка в рыжевато–коричневом кожаном переплете.

— Насколько я знаю, его так и не нашли. Приходится предположить, что он утонул вместе с хозяйкой.

— Я так не думаю, — тотчас же откликнулась секретарша.

— Потому что Мерета всегда ходила с маленькой сумочкой и еженедельник в ней просто бы не поместился. Она почти всегда убирала его в кейс, а кейса точно не могло быть при ней на прогулочной палубе. Она же находилась в отпуске, так зачем ей было брать его с собой? В машине ведь его тоже не оказалось, да?

Карл помотал головой — насколько он помнил, кейса там не нашли.

Кризисную психологиню с хорошенькой попкой Карлу пришлось прождать очень долго, и в конце концов он почувствовал себя немного не в своей тарелке. Если бы она пришла вовремя, он бы пустил в ход свое врожденное обаяние, но сейчас, после двадцати минут мысленных репетиций своих реплик и соответствующих улыбок, сдулся, как воздушный шарик.

Появившись наконец на третьем этаже, она не казалась отягощенной чувством вины, но все же попросила извинения.

Мона Ибсен села за стол спиной к окну, и свет, лившийся с улицы Отто Мёнстеда, окружил ее головку сияющим ореолом. В легкой тени на ее лице проступали тонкие морщинки, губы у нее были чувственные и ярко–красные. Все в ней было классно.