Карт-Бланш для Синей Бороды

Потом он посмотрел на меня мутными со сна глазами, но когда я начала рассказывать про то, как в детстве играла с Реджи возле заброшенной мельницы, сон с него сразу соскочил.

– Если ехать в Ренн, свернуть направо или налево? – спросил он, вскакивая и поспешно одеваясь.

– Если я поеду с вами, то мы доберемся туда быстрее! – сказала я.

Он посмотрел на меня с сомнением:

– Я собирался ехать в седле.

– Я очень хорошо держусь в седле, – заверила я его, хотя все внутри сжалось, едва я представила ночную поездку на лошади, верхом, да еще в мороз.

Ален посмотрел с еще большим сомнением, но сказал, чтобы я одевалась потеплее, и вышел.

Когда я спустилась вниз и выглянула из-за двери, утренний морозный воздух так и обжег легкие.

Во дворе стояли запряженные сани, и Ален бросил на сиденье одну медвежью шкуру, а вторую принес Пепе, чтобы было, чем укрыться.

– Садись, – коротко приказал мне муж, и я запрыгнула на сиденье, торопясь укрыться до самой шеи.

Ален, вооруженный длинным кинжалом, сам правил лошадьми, а Пепе, сидевший с ним на облучке с арбалетом наперевес, то и дело уговаривал хозяина пожалеть лошадей и не гнать так быстро.

Мы добрались до загородных домов, когда совсем рассвело. Тут я вылезла из теплого гнездышка медвежьих шкур и указала дорогу – сначала мимо домов, потом к реке. Здесь лежал глубокий снег и к реке тянулись овраги – лошади не прошли бы. Ален натянул поводья и выпрыгнул из саней, сразу провалившись по колено.

– Подождите здесь, миледи, – посоветовал Пепе, отправляясь следом за хозяином.

Но как я могла усидеть на месте?

Занесенная снегом мельница возникла перед нами, как затаившееся чудовище. Я сразу поняла, что не ошиблась – дверь на мельницу была приоткрыта, и снег кто-то пригреб на одну сторону, чтобы можно было войти.

– Гюнебрет!! – заорал Ален во всю силу, врываясь внутрь.

Тишина… А потом откуда-то снизу донеслись яростные вопли и стук. Я добралась до порога, уселась прямо на пол, и силы оставили меня. Прислонившись затылком к косяку, я слушала дикие крики и проклятья, как самую лучшую музыку, потому что это означало, что Гюнебрет жива.

Ведь так ругаться могла только моя падчерица.

Я слышала, как Ален и Пепе что-то с треском ломали, пробиваясь вниз, а потом голос Гюнебрет раздался совсем рядом:

– Этому хлыщу я сверну шею! Ну и намерзлась я там! Гадёныш! Вот ведь гадёныш! Неделю на одних сухарях! Неделю!

Поднявшись на ноги, я встретила освобождённую и освободителей, не зная, что сказать.