Казачий адмирал

По крайней мере, сутки напролет осажденных тревожили, не давали расслабиться, хотя атаки были ложными, и постоянно обстреливали из фальконетов. Пушки большего калибра продали зимой ляхам. Пороха не жалели. В прошлом году мы много его захватили."

"Два дня ушло на изготовление лестниц и засыпание неглубокого и неширокого рва. Земляные работы выполняли, как обычно, крестьяне из близлежащих деревень. Эти крестьяне считали себя греками, причем не только потому, что так их величали турки. Белобрысые греки, говорящие на настолько исковерканном греческом языке, что я с трудом их понимал, вызывали у меня улыбку.

Впрочем, казаки всерьез думали, что имеют дело с настоящими греками, и, считая их одноплеменниками афонских монахов, пользовавшихся в Сечи уважением, зазря их не убивали. При этом более «правильных» греков из Синопа или из-под Стамбула таковыми не считали. Наверное, интуитивно чувствовали, что состоят с коренными жителями Приднепровья в родстве. Уверен, что первые запорожские казаки были потомками тех самых бродников, которых я видел здесь и в шестом, и в тринадцатом веке.

На второй день осады комендант Очакова — рослый турок с крючковатым носом, обладатель ярко-красных, революционных шаровар — начал переговоры о сдаче. Гарнизон хотел уйти с семьями и оружием, оставив остальных горожан на волю победителей. Ответили ему коротко, то есть, матерно. Нас было в несколько раз больше, чем всех жителей Очакова, поэтому терять часть добычи не собирались. Да и у Петра Сагайдачного было что-то личное к этому городу.

Что именно — никто из казаков, которых я спрашивал, не знал или не хотел сознаваться.

Штурм начался утром третьего дня. Не позавтракав, чтобы, наверное, быть злее, казаки разбились на десятки, на каждый из которых приходилось по лестнице, и по протяжному звуку трубы молча побежали к стенам. Защитники города поджидали их, держа в руках коптящие фитили. В мои обязанности входило уничтожать врагов из винтовки. Что я и начал делать, расчищая путь десятку, состоящему из жителей Кандыбовки.

Первым снял узколицего седоусого турка в шлеме, который круглой высокой тульей напоминал кабассет, но поля были широкие. Скорее всего, раньше шлем принадлежал европейскому пехотинцу. Моя пуля попала под широкие поля. Турок медленно, даже картинно, завалился на спину. Я бы подумал, что он изображает ранение или смерть, если бы не кровь, потекшая по правой щеке. Следующим поразил лучника, который стрелял в моих односельчан.