Каждый час ранит, последний убивает

Потом она берет сверток, который до этого прятала в гостиной.

Это подарок. Для меня.

Я не знаю, что сказать, могу только ее поблагодарить. Я распаковываю сверток и стараюсь не порвать бумагу. Внутри лежит чудесная шерстяная жилетка, бежевая с коричневым, с перламутровыми пуговицами. Значит, это для меня она несколько недель ее вязала.

– Так тебе больше не будет холодно, – говорит она. – Я ее сделала немного побольше, чтобы она тебе долго служила!

Я ее надеваю, она идеально сидит. Я целую Маргариту в щеку и крепко обнимаю.

Потом бегу в ванную, чтобы полюбоваться своим отражением.

После обеда Маргарита чувствует себя уставшей и садится в кресло, чтобы немного отдохнуть. Она дает мне журнал, потому что я не имею права убирать квартиру, потом ставит пластинку, уточнив, что это Моцарт. «Реквием».

Сидя в своем старом кресле, она закрывает глаза. Я немного наблюдаю, как она спит, потом слушаю грустную, но прекрасную музыку. Это новые эмоции, новые слезы.

Я решаю немного прибрать в квартире. Проветриваю, меняю постельное белье и капаю на подушку немного духов.

Пылесос не включаю, чтобы не разбудить Маргариту, просто подметаю. Потом закрываюсь в кухне и мо́ю посуду. Когда я возвращаюсь в столовую, моя подруга по-прежнему сидит в кресле, ее глаза открыты. Я подхожу и беру ее за руку.

Пластинка остановилась.

Сердце Маргариты – тоже.

Я прижала ее к себе. И долго укачивала. Я чувствовала, что уходит тепло ее жизни и на его место приходит холод смерти.

Я говорила с ней в течение нескольких часов.

Потому что знала, что больше никогда с ней не поговорю. Я шепотом рассказывала ей о своих страхах, делилась мечтами и надеждами. Сказала, как я ее люблю. Люблю так сильно, что моей любви хватило бы на всех.

Медленно наступал вечер. Я подумала, что солнце больше никогда не будет светить. Ни для нее, ни для меня.

Межда приехала в девятнадцать часов и обнаружила, что я стою на коленях у кресла. Я сжимала руку Маргариты. Ледяную руку.

Межда не захотела никому ничего сообщать. Она обыскала квартиру и взяла все, что могла.

Украшения, серебро, безделушки. Потом сорвала с пальцев Маргариты кольца, которые та носила, а еще серьги и цепочку.

Я смотрела, как она обворовывает умершую. Святую. Я ничего не могла поделать, я чувствовала, что меня охватывает ненависть, что я дышу ненавистью.

– Вставай, уходим, – приказала она.

– Нельзя оставлять ее так! – запротестовала я.

– Быстро, еще офис убирать.

Она схватила меня за плечо, и мы ушли из квартиры.