Холодный человек

Ни детей, ни тем более внуков (несмотря на его уверения) у Захара Семеновича не имелось, поскольку он был убежденным гомосексуалистом. Однако свою сексуальную ориентацию он не афишировал, как не афишировал и национальность. Хотя и то и другое являлось «секретом Полишинеля». В его советском паспорте, в пятой графе, черным по белому было написано «украинец», однако жители города, те, что постарше, хорошо помнили его отца, заведующего керосиновой лавкой, носившего фамилию Кукес. Над своим низкопоклонством перед начальством он и сам иронизировал, а слабохарактерность выдавал за доброту.

– Так вот, Вера, если хочешь снова сесть на это место, придется тебе идти к Павлу Борисовичу в больницу и упасть ему в ноги.

– Никуда я падать не буду, – возразила Вера.

– Это я фигурально выразился, но на твоем месте упал бы в прямом смысле.

– За такую зарплату?

– Не надо, Вера! Чего же ты приперлась, если тебя деньги не устраивают?

– Где он лежит? – не вдаваясь в объяснения, спросила наша героиня.

Через пять минут она уже садилась в маршрутку, которая останавливалась как раз напротив роддома № 3, где и пребывал страдалец. Этому обстоятельству не стоит удивляться. В данном лечебном учреждении имелся платный стационар, считавшийся лучшим в Сорочинске. В нем лежали не только (и не столько) роженицы, но и вполне зрелые мужчины. Находилась здесь в основном публика, по каким-либо причинам желающая сказаться смертельно больной.

Пребывать в стенах роддома называлось в среде осведомленных лиц – «лечь на сохранение».

Вера остановилась перед дверью матового стекла, проход за которую охранял дюжий мужчина в расцвете лет, в белом халате, внимательно изучавший журнал «Playboy».

– Вы к кому? – спросил мужчина, откладывая журнал.

– К Величко, – сообщила Вера.

Вера несколько замялась, но тут же уверенно кивнула.

Молодец в белом халате внимательно осмотрел Веру.

– Девятая палата, в самом конце коридора, – сообщил страж.

Вера вновь призывно улыбнулась и проскользнула внутрь.

Коридор в свете невидимых ламп, чей свет отражался от только что протертого белоснежного кафеля, которым от пола до потолка были выложены стены, сверкал, как пасхальное яичко.