Хозяйка Мельцер-хауса

– А она сможет увидеть меня оттуда?

Мари стало немножко не по себе, потому что девочка посмотрела на нее своими огромными, полными доверия глазами. Что ей ответить? Ведь Ханне уже пятнадцать и она уже не ребенок.

– Никто не знает это точно, Ханна. Но если ты в это веришь, то так оно и будет.

Ханна кивнула и задумчиво посмотрела на небо, по которому ветер гнал белые и серые облака.

– Не знаю, хочу ли я, чтобы она всегда видела меня, – ответила она, нахмурив лоб. – Только иногда, наверно… чтобы она меня не забыла.

Еще никогда в жизни Алисия не заявляла мужу о своем решении так непреклонно, но сегодня, в этот чудесный майский день, когда парк и все дорожки окрасились в нежно-зеленый цвет, она это сделала. Все, чаша терпения переполнилась, об этом говорило ее лицо. Она была из рода фон Мейдорн, выходца из дворянского сословия, чьи сыновья, будучи офицерами, с честью служили кайзеру.

– Это моя твердая воля, Иоганн.

Мельцер разгневанно бросил утреннюю газету на пол, когда жена в самом начале завтрака пришла к нему с этой нелепой идеей.

Нет, нет и еще раз нет. Ему не нужен лазарет здесь, в его доме. И дамы в его доме – и жена, и дочь Элизабет – должны уже наконец понять и принять это. Услышав эти слова, он вскочил со стула и хотел выйти из столовой, но не тут-то было: Алисия преградила ему дорогу. Уму непостижимо! Она загородила ему дверь! И чтобы пройти, ему надо было бы отодвинуть ее в сторону.

– Что все это значит, Алисия? Ты что, хочешь устроить скандал прямо перед прислугой? Да куда это годится?

Он стоял перед ней, взбесившийся и в то же время неуверенный и все-таки не осмеливался оттолкнуть ее или дотронуться до нее.

– Будет здесь скандал или нет, целиком зависит от тебя, Иоганн. Что до меня, то я совершенно спокойна. – Она, высоко подняла голову, хотя легкая дрожь в голосе выдавала ее. – Дело решено, мы устроим на вилле лазарет. Я уже поставила в известность соответствующие инстанции.

Он обвел глазами столовую, потом опять посмотрел на нее.

Он чувствовал, как наливается краской его лицо. Ему нельзя волноваться, как сказал доктор, но сохранять абсолютное спокойствие в этой ситуации было невозможно.

– Это мой дом, – произнес он приглушенным голосом, едва шевеля губами. – И я решаю, что здесь будет, а чего нет.

– Ты заблуждаешься, Иоганн. Это и мой дом, поскольку я твоя супруга. А то, что я хочу сделать, – это заповедь человечности: возлюби ближнего своего. Не понимаю, как можно уклоняться от нее.