Хозяйка Мельцер-хауса

Чем дольше он наслаждался табаком, тем больше укреплялось в нем убеждение, которое поддерживало его в течение нескольких недель: он не погибнет, он был всего лишь зрителем в этом ужасном фильме, а не одним из героев. Майор все еще разглагольствовал о возможности быстрой победы над Францией, которую империя уже упустила, потому что высшее армейское руководство состояло из тупиц и бездельников. Гумберт не понимал ни слова о стратегических ходах, которые подробно описывал фон Хагеманн и которые неизбежно привели бы к победе, он просто слушал его и продолжал кивать, как будто с большим интересом следил за его рассуждениями.

Было ясно одно: фон Хагеманну вовсе не было жаль тех молодых парней, что были брошены в топку войны без смысла и цели; он жалел о том, что его карьера зашла в тупик, при том, что в прошлом году все начиналось так многообещающе. Его повышение до майора. Награда за участие в Марнской кампании. Вступление в Антверпен. И вообще Бельгия…

– Наконец пришло время отправиться в отпуск на родину, не так ли? – наивно спросил Гумберт.

Фон Хагеманн зевнул и сделал жест рукой, как бы защищаясь. Нет, ему бы это вообще не пришло в голову. Он снова зевнул и протянул Гумберту пачку сигарет. У майора тоже были проблемы со сном, действительно, пора было прислать ему замену. Гумберт закурил вторую сигарету и, выпуская дым, услышал тихое, хорошо знакомое ему постукивание. Это были две, скорее всего, еще молодые крысы, и возможно, они были там, под одеялами. Только бы их не сожрали.

– Родина, – сказал фон Хагеманн, как бы размышляя. – А я уже и не знаю, где она на самом деле, родина. Ты мне, конечно, скажешь, что она там, в Аугсбурге, дома, там, где моя жена, родители… Но только кажется, что так оно и есть. Конечно, я несу ответственность за своих родителей, должен заботиться о них, прежде всего материально… А Элизабет?

Он сделал глубокий вздох. Элизабет была порядочным человеком, достойным спутником жизни, только с потомством у нее ничего не получалось. Все еще наладится… Потом, после войны…

Он некоторое время задумчиво молчал, Гумберт тоже не мог придумать, что сказать.

Сигаретный дым плавал в луче фонарика, словно какое-то призрачное существо, вращаясь, образуя какие-то фигуры и после растворяясь. Кто-то громко храпел, а на той стороне, у французов, прогремел выстрел, разбив тишину ночи. Вероятно, он был сделан без всякого умысла. Гумберт закашлялся: проклятая простуда, горло снова болело, отчего трудно было глотать.