Хозяйка Мельцер-хауса

Между плит серого булыжника во внутреннем дворе уже пробивались первые одуванчики и травка, блестели лужи, под одним из платанов стояла армейская машина. Ему надо было обойти флюгель здания, чтобы выйти в парк. В самом деле, у стены небольшой пристройки Густав увидел штабель дров. Прежде чем наполнить корзину, он быстро осмотрелся по сторонам: он боялся, что противный старик мог быть где-то рядом, но никого не было. Среди кустарника порхали дрозды, долбя клювом сухую прошлогоднюю листву, красной стрелой пронеслась через дорожку белочка и исчезла в сплетении голых буковых ветвей.

Гумберт положил в корзину поленья, стараясь уместить внутри как можно больше, поднял ее на плечо и понес на кухню.

Он уже дошел до выложенного брусчаткой внутреннего дворика и поставил свою ношу, чтобы открыть дверь в служебный флигель, и тут с ним произошло нечто ужасное. На парадном крыльце замка появился мужчина, который стал спускаться по ступеням во двор. Это был офицер. Немецкий офицер. Майор.

И Гумберт инстинктивно сделал то, что за два года просто вросло ему в плоть и кровь.

Он встал по стойке смирно, отдавая честь.

Майор был ошарашен, он остановился и уставился на девушку, которая приветствовала его так, как это сделал бы немецкий солдат. Прищурившись, он сделал несколько шагов и подошел поближе.

– Я что, спятил? – сказал Клаус фон Хагеманн. – Это же… Гумберт!

Алисия Мельцер налила кофе и подвинула Мари сливочник. Стоял аромат крепкого и пряного кофе, прямо как в былые времена до войны: через доктора Вислера удалось достать мешок сырых кофейных зерен, которые повариха небольшими порциями обжаривала в ковше прямо над огнем.

– Как дела у Додо? Лучше? – поинтересовалась Алисия.

Она беспокоилась за малышку, которая две ночи подряд вскрикивала и немного температурила.

– Со вчерашнего вечера она стала поспокойнее, – ответила Мари. – Надеюсь, худшее уже позади. Во всяком случае она усердно сосала и показалась мне вполне довольной.

Алисия кивнула, перебирая пачку писем, которую принесла Эльза. Мари намазала на хлеб клубничный джем и размешала в чашке с кофе сливки, не глядя в сторону писем.

Каждое утро повторялся один и тот же тяжелый ритуал: она лихорадочно просматривала почту, но надежда каждый раз сменялась горьким разочарованием. Они все еще пытались успокоить друг друга. В этой ситуации оставалось лишь запастись терпением и уповать на Божью милость. Может, именно по этой причине Иоганн Мельцер снова стал рано вставать и уходить на фабрику еще до прихода почты.