Хозяин урмана

То же проделал не растерявшийся Степан. Рассерженные пернатые разлетелись кто куда, оставив в воздухе несколько перьев, а одна пустельга неловко, по дуге, ушла в мелколесье — видимо, дробь повредила-таки ей крыло. Мы, конечно, снова припустили со всех ног, чтобы оказаться под пологом леса до повторной атаки. И это уже не выглядело случайностью!

На коротком привале я поделился сомнениями с остальными.

— Не могу избавиться от ощущения, что животных на нас кто-то направляет.

— Мойпар — больше некому, — тут же заявил Андрюха, смазывая антисептиком ссадину на лбу.

— Это становится несмешным, — сказал я. — Так мы можем и не дойти до ночи.

— А он именно этого и добивается!

— Мойпар хочет вернуть сэн лыпийн, — мрачно повторил Степан. — Нужно отдать…

— Нет, — твердо возразил я, — обратного пути нет! Даже если мы сейчас повернем назад и положим ларец на место, выйти из тайги до того, как новый ее Хозяин обретет силу, мы не сможем, а значит — погибнем. Так что — подъем и вперед!..

И гонка на выживание продолжилась.

Калач умирал, и ему было хорошо. Еще никогда в его долгой, бестолковой, бесцельной воровской жизни не было столь радостного и приятного момента! Калач буквально купался в волнах счастья. Они баюкали его исстрадавшееся, исхудавшее, уставшее тело, забирали боль и тоску, нашептывали что-то неразборчивое, но приятное. Калачу было тепло. Волны тепла накатывали непрерывно, постепенно убыстряя свой бег. И одновременно с этим нарастал тонкий звон, будто далеко, на грани слышимости, кто-то играл на малиновом колокольчике.

И этот кто-то шел к нему, Калачу, чтобы сообщить некую радостную весть. А иначе зачем же звонить в колокольчик?..

Калач уже не помнил ни своего отчаянного бега сквозь заросли и бурелом, ни хриплого, страшного дыхания за спиной, ни ужасного, ломающего хребет удара сзади. Теперь ему было очень хорошо и спокойно, а все ужасы и боли канули в прошлое. Их время ушло. Наступило время счастья и неги, которые будут длиться вечно!..

Калач почувствовал новый, всепоглощающий прилив непередаваемого кайфа и запел.

Но не голосом — всем телом, каждой клеточкой, каждым нервом. Это был гимн наслаждению, песня радости, ода бесконечному счастью, и наконец последняя частичка души Калача растворилась в ней без следа.

Мойпар отбросил прочь ставшее легким и сморщенным тело двуногого и исторг тоскливый рев: слишком мало оказалось в добыче живительной силы. Он по-прежнему очень голоден. А прочие двуногие успели уйти слишком далеко — не догнать.