Хрустальная ловушка

Ахмет быстро одевался. Он уже успел натянуть на себя брюки и теперь возился с рубашкой: торс Ахмета был покрыт невероятным количеством черных упругих волос, которые производили на женщин просто фантастическое впечатление.

Вот и теперь одна из них лежала на широкой низкой тахте, натянув простыню до подбородка. Ее одежда валялась на полу, рядом с тахтой. Звягинцев смерил ее скептическим взглядом: еще одна вырвавшаяся на свободу домохозяйка попалась на Ахметов крючок.

А точнее, мощный крюк.

— Значит, болеешь? — еще раз поинтересовался Пал Палыч.

— Никому нэ запрэщэно.

— А это, стало быть, лекарство. — Он кивнул головой в сторону застывшей под простынею женщины.

— Грелка, — тихо сказал Пал Палыч и легонько ткнул Ахмета кулаком в живот.

— Ты время зря не теряешь, — продолжал издеваться Звягинцев.

— Слушай, да! — Невозмутимый черкес наконец-то вышел из себя и прошипел:

— Нэ смэй так о женыщин!

— Сэрдцэ мое, собирайся, иди к подъемнику… Я скоро буду.

Девушка кивнула головой, не сводя взгляда со Звягинцева.

— Отвэрнис, папаша, — сказал Ахмет. Звягинцев повернулся к девушке спиной и направился в угол, к единственному в комнате письменному столу, там стояла Васькина печатная машинка — устрашающего вида «Ундервуд», похожий на богато инкрустированный гроб.

Сейчас «Ундервуд» был зачехлен, что страшно удивило Звягинцева: Васька никогда не позволял себе ничего подобного, он был слишком ленив, чтобы зачехлять и расчехлять машинку.

— Это еще что такое? — пробормотал Звягинцев себе под нос и почти тотчас же получил ответ.

Звягинцев озадачился еще больше. С одной стороны, ему польстило, что Васька не забыл старика (привет был адресован ему, Василий давно называл Звягинцева «дедом», и об этом знали все), с другой стороны.

Какую это рукопись собирался отвозить в город Васька?

Последняя, законченная, благополучно отправилась в Москву две недели назад вместе с семейством заводчиков чау-чау, которым Василий так задурил мозги, что они взяли рукопись — лишь бы отвязаться от него.

Рукопись называлась «Танго мертвеца» (Васька обожал подобные леденящие душу названия).

Сразу же после отъезда собаководов Василий засел за новый опус с рабочим названием «Кровавое воскресенье». Он написал всего лишь пятьдесят страниц, в то время как обычный объем его страшилок составлял четыреста.