Хрустальная ловушка

Ни на одном спектакле не задерживалась дольше первого акта. Отец обожал оперы, но после нескольких походов в Большой Инка напрочь отказалась от такого захватывающего времяпровождения. Чтобы не расстраивать Игоря Анатольевича, Инка приобрела для себя сборник «Оперные либретто» и старательно изучила его.

Оперные либретто обладали приемлемой для Инки длиной.

А за то время, что звонил телефон, можно было прочесть и «Аиду», и «Трубадура», и даже громоздкого, как мексиканские сериалы, «Князя Игоря».

Немудрено, что телефонный звонок сорвался.

Позволив себе — впервые за последние пятнадцать минут — подумать о Марке, Ольга похолодела. Решиться на низменный адюльтер с братом мужа в коттедже, который снял муж, — хорошо, что дело не закончилось постелью, в которой она занималась любовью со своим мужем. Идиотка, круглая дура! Марк действительно мог появиться в любой момент — и что бы он тогда увидел? Ее голую грудь, покоящуюся в руках Ионы?

Ольга даже застонала.

— Уходи! — сказала она Ионе.

— Нет. — Это прозвучало с той же интонацией, с которой он отказывался от перечня спиртных напитков.

Интересно, чему сейчас он сказал «нет» — баккарди, мартини или капитанскому рому?

— Скажи обо всем Марку — и тогда будет честно.

— Что я должна сказать Марку?

— Что ты не любишь его.

— Это не правда. — Она подняла руки к лицу, защищаясь.

— Хорошо, тогда уйду я.

…Он задержал Ольгу возле самой двери. Его губы настигли ее губы и терзали так долго, так отчаянно, что Ольга едва не потеряла сознание.

Сейчас он отнесет ее в постель, и уже ни один телефонный звонок не помешает им быть вместе. Он просто отключит телефон и опустит шторы на окнах. И будет входить в нее столько раз, сколько пожелает…

Собрав остатки сил, она вырвалась из его объятий. Еще тридцать секунд ушло на то, чтобы покинуть коттедж: она бежала так быстро, как убегают от судьбы, прекрасно зная, что судьба будет терпеливо ожидать на ближайшем перекрестке… Но если бы Ольга обернулась… Если бы она только обернулась — она увидела бы Иону, который стоял на пороге их коттеджа со скрещенными на груди руками.

И увидела бы его улыбку — нежную и торжествующую одновременно.

Но она не обернулась.

Вот оно, нужное слово: предательница.

Она предала все, что только можно было предать: Марка, себя, два с половиной года жизни, Венецию, собственного отца: «Я счастлив, что моя девочка счастлива…» Она предала его тело, она предала свое собственное тело.