Кладбище для безумцев

– Нет, – прошептал Человек-чудовище.

И после секундной тишины добавил:

Я так и подпрыгнул на месте, сердце мое провалилось в холодный и мрачный туннель.

Человек-чудовище зашевелился.

– Кто… – (пауза), – как ты думаешь… – (пауза), – нанял тебя на работу?

– Я, – произнес тот, чье лицо скрывала решетка.

«Так это был не Грок?» – подумал я.

И Человек-чудовище начал читать страшную молитву, перебирая черные четки, а я потихоньку невольно откидывался назад, пока голова не коснулась стенки исповедальни, и тогда я повернул ее и прошептал:

– Почему ты меня не убил?

– Я никогда этого не хотел.

Твой друг случайно на меня наткнулся. Он сделал этот бюст. Безумие. Да, я хотел его убить, но прежде он сам убил себя. Или сделал вид, будто покончил с собой. Он жив, он ждет тебя…

«Где?!» – хотелось мне крикнуть. Но вместо этого я спросил:

– Зачем ты меня спас?

– Зачем?.. Я хочу, чтобы однажды кто-нибудь рассказал мою историю. Ты единственный… – он помолчал, – кто может ее рассказать, рассказать… правильно.

На студии нет ничего, что было бы мне неизвестно, да и в мире не найдется ничего, о чем бы я не знал. Всю ночь я читал, спал урывками и снова читал, и однажды – о, совсем недавно, несколько недель назад, – я прошептал сквозь стену твое имя. «Он сделает это, – сказал я себе. – Найди его. Вот он, мой летописец. Мой сын».

Его шепот из-за зеркала стал причиной моего назначения.

И этот шепот теперь был здесь, меньше чем в четырнадцати дюймах от меня, воздух между нами дрожал от его дыхания, как от работы кузнечных мехов.

– Милые, выбеленные, как кости, холмы Иерусалима, – произнес его слабый голос. – Тысячи дней я нанимал, увольнял всех и вся. Кто другой мог бы это сделать? Что еще мне оставалось, кроме моего уродства и желания умереть? Работа – вот что связывало меня с жизнью. Когда я нанял тебя, это стало еще одной странной связью.

«Может, надо поблагодарить его?» – подумал я.

Вскоре послышалось что-то похожее на вздох.

И он снова заговорил:

– Сперва я руководил всем опосредованно, из-за зеркала. Мой голос стучал в барабанных перепонках Мэнни Либера: я предсказывал поведение рынков, правил сценарии, сидя в могиле, а потом подсовывал ему, когда он в два часа ночи приникал щекой к стене. Вот это были свидания! Вот это двойники! Эго и суперэго. Горн и трубач. Танцор был плох. Но я стал его зазеркальным хореографом. Господи, мы делили с ним один кабинет.