Кладбище для безумцев

– Берегись! – закричала она.

– Ладно, – проворчал я. – Умолкаю.

– Ну вот. – Слезы снова тонкими ручейками потекли из ее глаз. – Я опять тебя люблю.

Она улыбнулась овеянной ветром улыбкой, ее волосы сплетались и расплетались в потоке воздуха, обдувавшего нас холодной струей через ветровое стекло.

От этой улыбки все суставы в моем теле размякли. «Боже, – подумал я, – имея такие губы, такие зубы и такие огромные, якобы невинные глаза, она, наверное, всегда побеждала, каждый день, всю свою жизнь?»

– Ага! – засмеялась Констанция, прочитав мои мысли.

Она резко затормозила перед воротами киностудии и долго, пристально вглядывалась в них.

– О боже! – наконец произнесла она. – Это не больница. Сюда приходят умирать великие, гигантские идеи. Кладбище для безумцев.

– Кладбище за оградой, Констанция.

– Нет. Сначала ты умираешь здесь, а потом – там. Между ними… – Она обхватила руками голову, словно та могла улететь. – Безумие. Не ввязывайся в это, детка.

Констанция медленно поднялась и, встав за рулем, крикнула во всю глотку, обращаясь к еще не открытым воротам, наглухо запертым ночным окнам и ровным, бесстрастным стенам:

Закончив свою речь, Констанция продолжала стоять, будто стена киностудии была океанской волной, готовой вот-вот обрушиться.

– Не ввязывайся в это дело, – прибавила она в завершение.

Раздались негромкие аплодисменты.

Ночной полицейский за фигурной испанской решеткой улыбался и хлопал в ладоши.

– Я недолго буду ввязываться в это дело, Констанция, – сказал я.

– Можно, я поеду с тобой? Поедем в Мехикали, в Калехико, к югу от Сан-Диего, почти до самого Эрмосильо, будем купаться нагишом при луне, ну да ладно, ты – в заношенных шортах…

– Неплохо бы. Но теперь только я и Пег, Констанция. Пег и я.

– Ладно, черт. Поцелуй меня.

Я помедлил, и тогда она влепила мне такой поцелуй, от которого зарделись бы все пуленепробиваемые кумушки из многоквартирного муравейника, а лед превратился бы в пламя.

Ворота медленно открылись.

И мы, как два безумных лунатика, заехали внутрь.

Когда мы подкатили к огромной площади, запруженной толпами солдат и торговцев, Фриц Вонг тут же в несколько прыжков подскочил к нам.

– Проклятье! Мы все уже готовы к съемкам твоей сцены. А этот пьяница, этот баптист-унитарий как сквозь землю провалился. Ты не знаешь, где этот сукин сын может прятаться?

– Ты звонил в церковь Эйми Сэмпл Макферсон?

– Господи! – заорал Фриц.