Классический Эндшпиль

За этим проследят.

Я уже связался с Генри и попросил организовать мое выступление перед колонистами вживую. Не успела Гаринда ответить, как в зал вошли два офицера службы безопасности и оператор местного канала. Он поставил камеру и посмотрел на меня.

– Я буду говорить с народом, – предупредил его я. – Ты снимешь меня и бывшую госпожу губернатора. Вы готовы?

Гаринда попыталась встать, на ее глазах заблестели слезы, и она воскликнула:

– Простите меня, ваша милость… – Я видел, она не ожидала такого исхода и явно растерялась.

Весь ее лоск и независимый блеск в ее глазах исчезли, как дымка сигареты. Теперь передо мной сидела испуганная и подавленная женщина.

– Только не говори, что больше не будешь, – прервал я ее. – Усадите даму, – приказал я офицерам.

Я знал, что по всем силовым и государственным структурам уже прошла информация о снятии Гаринды. Генри действовал быстро и эффективно. У него были все нити событий в руках, и Брыки усердно ему в этом помогали.

Вот кто бы стал хорошим губернатором, но он мне нужен был на ином месте. «А может, сделать губернатором Ведьму?» – подумал я и отбросил эту мысль. Лучшая кандидатура – это Вирона, и я послал ей короткий файл.

– Готово, – отвлекая меня от мыслей, доложил оператор. Я кивнул и стал говорить на камеру.

Я говорил минут пять, разъясняя свою позицию, обличил Гаринду в порочащих ее связях, и пока говорил, получил согласие Вироны. Закончил тем, что назначил новым губернатором Вирону Штурбах, и на глазах всей колонии приказал вывести Гаринду из кабинета и через портальную площадку ее и ее любовника отправить на станцию.

Это был путь позора, который пришлось пройти женщине, забывшей свой долг жены и опустившей этические нормы колонии ниже плинтуса. При ней любой мог сказать: «Что, Гаринде можно, а мне нельзя?»

Когда начинает рушиться мораль – начинает рушиться и государство, это уроки истории. Появляются разные философские течения, секты. Самые негодные и бесполезные люди, неспособные проявить себя в жизни, хотят занять лучшее место и начинают гнать волну национализма и поднимать как знамя свой язык, на котором они говорят.

Все остальные становятся у них «не теми гражданами», они уже второй сорт. Подводят под свои взгляды идеологию. А все начинается с простой распущенности. И этого я допускать не хотел. Я не был ханжой, но блядей терпеть не мог. Не всяких, а неисправимых по жизни и по духу.