— Каролина Францевна утаила от меня эти письма, — я продемонстрировала ее сиятельству пачку, — зачем-то копалась в моих вещах. Казалось бы, в чем причина, быть может, в зависти? — Как хорошо, что семью смертными грехами в любом из миров можно объяснить что угодно. — Об этом лучше спросить у нее. Я вмешиваюсь в учебный процесс? Да, ваше сиятельство, и мадам Нюбурже, и профессор, и отец Павел вам подтвердят: то, что я предлагаю, точнее, то, что предлагал инспектор Ра…
— Молчать! — Мориц с такой силой грохнула по столу кулаком — откуда в тебе, ископаемое, столько энергии? — что я вздрогнула, но не дрогнула.
— Я помню свой гимназический курс, помню свои успехи в академии, — продолжала я, повысив голос на тон, чтобы Мориц лучше слышала. — Я была одной из лучших, ваше сиятельство. Разве не потому его сиятельство рекомендовал меня на это место?
Мориц наклонилась вперед, беспомощно сверкая очками. Несомненно, лет двадцать назад она была здесь полновластной хозяйкой, с ней считались, ее слово было законом.
Годы подточили ее авторитет, подкосили влияние, но заметно это было лишь мне и — вероятно — Ветлицкому. Классные дамы и учителя опасались Мориц, но не все. Ни профессор, ни отец Павел, ни, как я выяснила, мадам Хрум не боялись, что гнев падет на их головы. Не хотели открытой конфронтации, возможно, не более.
— Я сижу в этом кресле тридцать пять лет, Сенцова.
И пора бы тебе на покой, старая кошелка. Ты ничего не хочешь замечать, сидишь как Дракула в склепе, упиваешься слезами и мучениями детей.
Ты ничего не сделала лучше, наоборот. Твое место на свалке.
— И мне не нравится, что нахальная, беспардонная, вульгарная девка с манерами грошовой содержанки лезет в мои дела!
Если до этого я полагала, что Штаубе не разнесет сплетни по всем углам, то сейчас сомнения развеялись в пыль. Удивительно, что эта мумия способна разродиться таким рыком, и не менее удивительно, что не вылетели из окон стекла. Магия, не иначе."
"— Обучение в академии впрямь оставляет желать лучшего? — рев превратился в подлое змеиное шипение.
— На вашем примере осознаю — да. Академия благородных девиц, Сенцова, благородных! Мало было всяких… — она перекосилась, будто ей сунули под нос кусок дерьма. — Благородство передается с кровью отца, впитывается с молоком матери, но видимость его вбивается даже в такое отребье, как вы — дисциплиной, аскезой, лишениями. И что я вижу? Гофман поганая классная дама, а я никудышная наставница. Так?
Теперь скривилась я.
