— Ларина, ты можешь взять мои тетрадки, — разлепила бледные губы Алмазова, забрала у меня накидку, укрылась и повернулась к брату. — Я готова. Мы можем ехать.
«Мы можем ехать»! Слова ребенка, произнесенные как со сцены. Давно смирившись с тем, что здесь моя новая жизнь, плохая ли или хорошая, я вновь испытала невыносимое желание вернуться обратно в мир, где дети есть дети, где их нельзя унижать и бить, где школа все-таки подотчетна…
Школа подотчетна… что же я… Алмазов не вовремя обнял сестру за плечи — что никогда не сделал бы, оставайся он учителем, а она — пансионеркой, и взялся за ручку двери.
Я подумала, что стоит спросить, на каком основании он забирает сестру, я хочу увидеть письмо архимандрита, но Алмазовы ступили в коридор — торжественно, как на широкую площадь, и пошли мимо замерших живых изваяний, а у окна тянула черепашью древнюю шею ее сиятельство, и за ее спиной, весь в белом свете, стоял отец Павел.
Кому я поверила? Исподтишка, святой отец, ты подложил мне свинью под благими намерениями, не на себя ли ты намекал своими иносказаниями? Алмазов остановился напротив Мориц, отвесил ей неглубокий прощальный поклон, Алмазова присела в книксене, и я признала себя побежденной и сняла всю ответственность.
Ее сиятельство отпускает учителя и ребенка, если что, не моя голова слетит с плеч, а по Мориц я точно не буду плакать.
— Сенцова, — ее сиятельство повернула ко мне голову, как шарнирная кукла.
— Вот чему вы успели девочек научить.
— Я бесконечно рада, если так, — ухмыльнулась я. Хоть на ком-то я должна сорваться. Старая кошелка меня не уволит, раз не сделала этого до сих пор. — За короткие две недели они научились решать за себя, слушать свои желания, быть готовыми к переменам. Этого мало, но это начало. Обещаю вам, ваше сиятельство, прочих девочек я научу большему.
— Вон, — коротко бросила Мориц, и я не стала с ней спорить.
Видеть эту надменную рожу все равно не было сил. Я согласилась бы, даже если бы «вон» значило «из академии», но Мориц ограничилась контекстом «с глаз долой».
Я забрала из учительской корзину — кто-то уже успел полакомиться конфетами, узнала бы кто, выдрала патлы — и отправилась к себе. Мысль, что Окольная, а не дряхлая Яга и не болтливая Штаубе, и есть соглядатай Ветлицкого, мне не нравилась больше всего.
