Нет, она не опускалась до прямых обвинений и не вела с Иваном конфиденциальных разговоров, но допускала такие ядовитые намеки… То, явившись в гости к молодым, воскликнет: «Какая чистота! Удивительно, как брак меняет человека, ведь дома, Алиса, ты палец о палец ни разу не ударила!» То сочувственно вздохнет: «Как хорошо, что вы психиатр, Ванечка! Вы будете с пониманием относиться к вспышкам немотивированного гнева, которые у Алисы часто бывают!» Другими словами, она вела себя с зятем как образцовая теща, а с дочерью — как не менее образцовая свекровь.
А внук, который должен был у нее вскоре появиться, воспринимался ею исключительно как разменная карта в игре, где ставкой было господство над семьей.
Илья Алексеевич захмелел, но легче от этого не стало. Наоборот, тоска разрослась до безысходности, будущее казалось ему мрачнее смерти. Бог даст, Алиса с Иваном выстоят, союз их окрепнет, и дочь заживет интересами собственной семьи. Да он сам первый хочет, чтобы она отдалилась от отца с матерью и поменьше соприкасалась с силой, способной разрушить все.
И он останется наедине с женщиной, которая была последним человеком, с кем он хотел бы оказаться на необитаемом острове!
Расплатившись, Илья Алексеевич вышел на улицу. Моросил мелкий весенний дождь, но вид у улицы был свежий и радостный. Поздние прохожие спешили по своим делам, ярко подмигивали вывески, а с большого рекламного панно Илье Алексеевичу весело улыбалась полуголая девушка. Нужно идти домой, уже поздно, и Тамара наверняка волнуется, где он застрял.
Илья Алексеевич поежился, предвкушая нагоняй. Тамара всегда страшно орала на него, если он задерживался, мстила за то, что заставил ее тревожиться. Причины задержки ее не беспокоили: проблемы на работе, плохое самочувствие, все это были мелочи по сравнению с тем, что ей пришлось некоторое время провести в волнениях.
* * *«Зачем я на ней женился? — в тысячный раз спросил себя Илья Алексеевич. — Почему не остался с Жанной? Теперь у меня была бы совсем другая жизнь…»
Последнее время он думал о Жанне все чаще и чаще, ни одна женщина не будоражила его так, как она, давно превратившаяся в зыбкое воспоминание юности.
Долгое время он запрещал себе думать о Жанне, острое чувство вины словно бы запечатало память о ней… Нет, он и сейчас не оправдывал себя, но с годами замки ослабли, разболтались, и мысли об оставленной им девушке свободно и непрошено всплывали со дна памяти. «Или я просто старею? — горько думал он.
