Спала некрепко, потому что была на взводе и голодная. Но всё равно не услышала поджигателя.
Остаток дня я мыла, тёрла, драила, чистила. Пусть у меня теперь ничего нет, пусть я начну всё сначала, но надо же хоть с чего-то начинать.
Ближе к вечеру пришли Пекас и Феня.
— Да что ты будешь делать! — простонал дед, оглядывая мою пустую уже довольно чистую горницу. — Улька! Неладная твоя душа! Опять всё хозяйство разорила!
Дед схватился за голову и застонал. Мне даже его жалко стало, что я такая непутёвая получилась.
Единственная внучка — и со всех сторон неудачница. Ни тебе мужа нормального завести, ни тебе хозяйство поднять.
Себя тоже стало жалко, я опустилась на лавку и жалобно заныла:
— Деда… Деда, я не виновата, правда. Это не я.
Феня плюхнулась на лавку рядом со мной, обняла за плечи, погладила по голове, нежно похлопала по спине, успокаивая.
Плакать захотелось ещё больше."
"— Пекас, не греши, — тихо попросила Феня. — Разве же она чего натворила? Ничего. Если злые люди великих богов не боятся, да чёрные дела делают — так им и отвечать.
Помочь надо Ульне, а не шпынять девку. Уж без того мы делов наделали, пока росла.
— Чем? Как? — рассердился дед. — Помочь! Помочь мы можем, да кабы так просто было. С нашей девкой не знаешь, чего завтра ждать.
Наверное, ему надо было найти виновного во всём, что произошло. Иначе совсем обидно получалось — хозяйство разорено, а виноватых нет.
— Дать ей ещё добра? Нельзя, она купить должна. Купить ей не на что.
Не на что, все медяшки у меня закончились.
Продуктов тоже мало, да какие там продукты. Для птицы и свинок есть немного еды, но на всю зиму не хватит. Значит, их я содержать тоже не смогу. Не будет птицы — не будет яиц и, хоть иногда, нежного куриного мяса. В погребе, правда, есть запас овощей, довольно приличный. Только если я, и без того тонкая, как тростинка, буду до следующего лета питаться одними овощами — не то, что чугунок не подниму, я ног с лавки не скину.
От печальной перспективы громко заурчал желудок.
— Ульна, ты сегодня ела? — спросила Феня.
Я отрицательно покачала головой. Какая уж тут еда.
— Даже накормить её не могу! — воскликнул дед и закрыл руками лицо.
Какой он, однако, эмоциональный стал! Раньше два слова скажет — и всё, норма. Додумывай сама, чего хочешь.
А Феня-то, Феня!
Она подошла к деду, легонько прижалась щекой к его щеке. От этой немудрёной ласки дед вздрогнул и залился краской, как институтка на первом балу.
