Ключи судьбы

А за свое будущее он не боялся, точно зная: Свенельд еще в силах родить хоть десятерых сыновей, но где он возьмет им мать княжеского рода?

На четвертый день Свенельд пришел к нему сам.

– Ну, как ты, жив? – с угрюмостью, за которой угадывалось смущение, буркнул он.

– Вроде жив, батюшка. – Мистина поднял голову. – Если позволишь…

И улыбнулся своей неповторимой улыбкой, в которой смешивались лукавство и вызов. И Свенельд невольно отметил: хорош ведь, стервец, диво ли, что девка не устояла? Сам ведь он такого породил, с кого теперь спрашивать?

– Ну, чего там… – Свенельд потоптался и сел на край скамьи.

 – Провинился – ответил. Так? Не со вздорности же я тебя наказал, по заслуге?

– Истинно так! Поделом мне, псу непочтительному! – Мистина подмигнул ключнице, со страхом ждавшей, чем кончится это объяснение.

– Обижен на меня?

– И в мыслях не было! – отрезал отрок так решительно, что это походило на дерзость.

– Не полезешь впредь на батькину делянку?

– Прости, батя.

– Матери бы постыдился! – Свенельд сердито указал куда-то вверх, будто покойная могла видеть непотребство сына. Именно ее памяти сам он в этом деле стыдился больше всего. – Ну, ладно! – Он хотел по привычке потрепать Мистину по плечу, но широкая грубая ладонь замерла над голым плечом, где из-под льняных повязок с желтыми пятнами отвара виднелась красная ссадина. – Проплыли и забыли. Я ж… мать мне тебя мальцом оставила, а я, распятнай тя в глаз, сына уважению не научил!

Еще через несколько дней Мистина встал.

Спина его заживала хорошо, без воспалений, и вскоре он уже приглашал других девок почесать ему зудящие рубцы. Затянулись они чисто, и в дальнейшем лишь на ярком свету можно было разглядеть на коже несколько белых отметин. Между собой отец и сын совсем помирились и будто забыли о беде. Не сомневаясь в собственной силе, воевода не лелеял обиду на бойкого отпрыска, но привязанность его к Милянке после этого случая угасла. Подношения бус прекратились, но Костричке он тайком наказал дуру беречь и приглядывать, чтобы чего не сотворила над собой. Однако и Мистина, невзирая на видимое отцово равнодушие, ее вниманием не одаривал: дескать, образумился, больше не сплошаю. Так Милянка и жила среди женской челяди, когда-то желанная и отцу, и сыну, а теперь забытая обоими. «Легко ты, девка, отделалась! – внушала ей Костричка.