Клоцвог

На прощание Бейнфест, который выпил гораздо больше Марика, но опьянения наружу не пускал, обнял меня и расцеловал.

— Майечка, — говорил, — какая ты красавица! Береги Марика и детей. Не теряйте со мной связь. Я вдовец. У меня только работа, а я человек не общественный. А личный. Звоните. Я всегда на все руки помощник.

Я приняла его слова близко к сердцу.

Элла доедала оставшиеся пирожные, свалила все штук пять на свою тарелку и ела большой ложкой.

— Все ушли? — Это она спросила с набитым ртом.

— Все.

— Они все евреи? — Эллочка глотает куски и не жует.

Смотрит мне в глаза. Прямо внутрь. Фокус какой-то.

— Не все. Почему ты интересуешься? — И я подумала, что вот оно. А Марик спит как ни в чем не бывало.

— Я тебя проверяла. Я сама умею отличить еврея от другого человека. По именам. Еврейские имена: Абрам, Изя, Зяма, Мойше, — Элла загибала вымазанные кремом пальцы, — Гирш, Роза. Больше я не знаю. Завтра еще запишу, что сегодня услышала. Евреи всегда маскируются. У еврея всегда что-то выдает. Или нос, или имя, или отчество.

Или гоголь-моголь. Такое специальное еврейское кушанье-еда. И еще у евреев обязательно золото. Надо различать.

Элла рассуждала взрослым тоном, конечно, с чужих слов.

— Что ты несешь? Кто тебе сказал? Зачем надо различать?

Элла затолкала в себя новую порцию и продолжила, при этом уже смотрела в тарелку. Наверное, из-за жадности, потому что пирожные кончались.

— Мне объяснила одна девочка в классе. Она русская. У нее родители евреи, а она русская. Она мне сказала, что вы евреи, а я тоже русская, как и она, и что поэтому вы меня не любите.

Особенно ты.

Мне стало плохо. Да. Это не Миша. Это такая дурь, что не вмещается в голову. Элла разносит в коллективе свои измышления по поводу того, любят ли ее родители.

Усталость брала свое. Но я нашла силы и погладила Эллу по голове:

— Завтра с тобой поговорит папа. Объяснит.

Элла спокойно ответила:

— Папа уже говорил. Я поняла. Я не дурочка. Как ты думаешь. Он говорил, что если меня обзывают жидовкой, то надо не отвечать, а смеяться.

Смеяться у меня не получается. Потому что меня обзывают не просто жидовкой, но и жирной. И всегда вместе. Жирная жидовка. А я же русская. Ну, жирная. Но русская же! Мама, скажи!

В глазах Эллы была злость. Отчаяния там не виделось.

Я ничего не ответила, а по-доброму посоветовала:

— Ешь меньше. Скоро за парту не влезешь. Хоть русскую, хоть еврейскую.

Элла расплакалась и побежала к Марику. Тормошила — тормошила, не добилась от него ни малейшего ответа.