Про похороны Асимы я не хочу ни думать, ни писать, но через два дня после того Судхи и Маджуд – это наши дочь и тесть – вылетели в индийский Варанаси и рассеяли прах Асимы над Гангом. Только, Джойс, – и вот тут, боюсь, понадобятся таблетки и виски – это был не ее прах.
Джойс замолкает и поднимает взгляд.
– О господи! – вырывается у Ибрагима, и он подается к продолжающей чтение Джойс.
– Ты знаешь, Джойс, я не религиозный человек. Но и Асима в последние свои годы не была религиозна. Она стряхивала с себя веру, как дерево листья, и под конец ничего не осталось.
Я любил эту женщину всем, что во мне было, и она меня тоже любила. Мысль, что ее увезут, положат в ручную кладь, Джойс, а потом она уплывет от меня – я не мог принять этого на второй день после прощания. Это меня нисколько не извиняет, но, я надеюсь, объяснит. В первую ночь я взял прах к себе. Судхи с Маджудом не ночевали у меня в свободной комнате. Предпочли, несмотря на все, остановиться в отеле.
Много лет назад мы с Асимой заглянули в старую антикварную лавку, и она высмотрела там банку для чая в виде тигра.
«А это ведь ты», – сказал я, и мы оба засмеялись. Я ее звал Тигренком, а она меня – Большим Тигром, знаешь эту сказку? Я вернулся через неделю, хотел купить ту банку, сделать ей сюрприз на Рождество, но ее уже продали. Словом, в то Рождество я получил ее в подарок. Асима, как видно, вернулась сразу и купила ее для меня. Я ее с тех пор хранил. Так вот, я взял урну, пересыпал прах из урны в банку-тигренка и поставил банку обратно в шкаф.
А урну наполнил смесью опилок и костной муки, это удивительно похоже, и снова запечатал. Вот что увезла Судхи в Варанаси и что она развеяла над Гангом. Учти, Джойс, я был не в себе, сходил с ума от горя. Я бы на все пошел, чтобы моя Асима не уплыла от меня. Конечно, я забыл, что она и для Судхи была «моя». На следующий день, как только стемнело, я взял из садового сарайчика лопату и поднялся на холм.
Я срезал дерн под скамьей, выкопал яму и похоронил ту жестянку. Я еще тогда понимал, что это годится только на время, просто был еще не готов ее отпустить. Дерн я положил на место. Никто ничего не заметил – а что было замечать? – и каждый день я поднимался на холм посидеть на той скамье; когда кто-то проходил мимо – здоровался, а когда нет – говорил с Асимой. Я уже тогда знал, что так нельзя, что я обманул дочь и этого ничем не искупишь.
