А то б заскучала и померла, но большего подвига от меня не жди!
— Ладно, бать, — Вячеслав вконец запутался во взаимоотношениях отца с жёнками, — мы едем или как?
— Едем, твоя гусыня уж собралась… слышь, командует?
По городу ехать было приятно. Во многих дворах на забор крепили ящики с цветами и интересно было посмотреть, у кого что выросло. Сажали разное, но Еремею больше всего нравились травки или мхи, свисающие вниз, а если они ещё вкусно пахли, то вообще благодать.
Коляску на очередной улице затрясло и Милослава недовольно заметила:
— Не пойми чем замостили улицу.
Еремей согласно кивнул. Он на своих костях прочувствовал все виды мощения. Никаких ухищрений для повышения плавности хода не хватало, чтобы свести на нет неровности дороги. А так-то Якимкин булыжник боярин ставил на первое место. У парня золотые руки. Жаль, что скала быстро кончилась, но да чего уж теперь. Кирпичное дело не хуже. Якимкина Любка развернулась, помощников нашла. Если б Дунька не забирала всё для слободки, то озолотились бы уже.
Коляску вновь колыхнуло, и Еремей Профыч решил, что мощение дубовыми плашками, как сделали Патрикеевы, спорно. У Кошкиных дорогу выложили кольцами из свиного железа и засыпали гравием. Молодой Пётр Яковлевич говорит, что этого на полвека хватит, не менее.
«Ну, поглядим, поглядим», — подумал Еремей.
— Бать, ты глянь, какая красота, — перенаправил его внимание Вячеслав, как только повернули к Дунькиной слободке.
— Ишь ты, расстаралась, — восхищенный масштабом, протянул боярин.
Коляска медленно прокатилась вдоль каменной ограды с зубчиками и башенками.
— Это тут ты собрался пушку разместить?
— Дальше. У ворот башенки крупнее сделаны, а здесь… Дочка говорит, что когда-нибудь из этих башенок будет свет светить. Гаврила там чего-то придумал, но пока не додумал.
— Ну, подождём, когда додумает, — усмехнулся Еремей Профыч. — А то от его придумок у людей волосы дыбом встают.
Вячеслав хохотнул. Он не присутствовал на показе извлечения света из воздуха в Думе, но дома видел, как все это работает.
Поэтому, когда ему рассказали, как в царских палатах в полной темноте зажёгся не только огонек в сосуде, но вокруг воздух начал потрескивать, а у тех, кто стоял вблизи Гаврилиной установки волосы вверх поднялись, хорошо представил.
Еремей Профыч велел остановить коляску и чинно сошёл с неё.
— Красота-то какая! Глаз не отвесть! — восторженно закудахтала Василиса.
