Вроде пошутила, но при этом описала, как со временем меняется внешность любителей горелого вина, и Иван с ужасом узнавал эти признаки во многих иноземцах.
— Разобьём лагерь в лесу, — дал указание царевич и посмотрел на ясное небо. Судя по всему, ночь будет морозная и коням не помешает укрытие. — Поторопимся! — крикнул Иван Иваныч и показал пример.
Евдокия утаптывала площадку возле походного домика и поглядывала на лагерную суету. Бабушка готовилась ко сну и нудно наставляла Арину, как топить печку, чтобы ночью не было душно.
— Скучаешь? — спросил её подъехавший царевич.
— Немного.
— Пошли к моему костру, — предложил он ей.
— Не могу, бабушка уже спать ложится.
— Возьми с собой служилых жёнок, кои к моей невесте будут приставлены. Мама отобрала в дорогу самых верных и полезных.
Евдокия оглянулась, позади стоял ещё один походный домик и там суетились жёнки. Они уже тоже перекусили и грели себе воду, чтобы протереть тело. Заботу о животных взяли на себя царские слуги.
— Дунь, скучно без тебя, — совсем как в детстве заныл Иван Иваныч.
— Я думал, мы в дороге поболтаем, а ты наособицу держишься…
— Так получается, — пожала плечами девушка.
— Твоя сказка у Воротынских была потрясающей. Расскажешь её ещё раз?
— Только не на улице, — покачала она головой. — Слишком холодно для музыки.
— А ты без неё.
Евдокия задумчиво посмотрела на царевича и улыбнулась:
— Пошли! — скомандовала она.
За ней сразу последовал Балашёв, а когда боярышня уже подошла к шатру Иван Иваныча, то её догнала старшая всех женок Надежда.
Рядом с царским шатром стоял княжеский, а их окружали воинские шатры. Чуть поодаль из срубленных жердин и наломанного лапника было сооружено укрытие для дорогих скакунов.
Князь Юрий Васильевич, думный дьяк Курицын и бессменный дядька Иван Иваныча Никифор Пантелеймонович сидели за столом меж двух костров.
Евдокия всех поприветствовала, приняла кубок с горячим травяным напитком и не успела сделать глоток, как до всех донеслась ругань со стороны костра казимировых воинов.
Старший отряда срывал своё недовольство на одном из подчиненных, а тот униженно кланялся.
Царевич поморщился, у князя заиграли желваки, а дьяк с дядькой усмехнулись. Дуня понимала, что всех раздражает шум, а не суть произошедшего. Орать поблизости от высоких лиц было невежливо, а ругающийся литвин заставил обратить на себя внимание всего поезда. Евдокия же обратила внимание на то, как получивший люлей подчиненный начал лупить своих боевых холопов.
