В сторону его! Но что это? У Григория даже сердце зашлось, и он, не веря своим глазам, разглядывал рисунок. Жатка? Галльская жатка? Он когда-то давно читал о ней у Плиния Старшего, в его «Естественной Истории», но тут же позабыл об этом за ненадобностью. Это устройство придумали в северной Галлии, где лето было куда короче, чем в Риме, и рабы не поспевали собрать урожай. О жатке забыли, когда гигантские латифундии канули в лету вместе с Империей, а эти поместья раздробили на мелкие клочки, заменив рабский труд трудом литов[31].
Обычный деревянный ящик на колесах, который толкал сзади мул или бык. Спереди ящик был открыт и оснащен частыми зубьями, которые срезали колосья, оставляя солому в поле. Человек, который шел рядом, доской на палке сдвигал зерно в дальний конец ящика. Все!
— Господи, помилуй меня! — прошептал Григорий. — Так просто? Быть не может! Да это же и ребенку понятно. А почему вся Галлия костяными серпами хлеб убирает, словно мы не римляне, а германцы — язычники из глухого леса.
Ведь еще триста лет назад вон чего делать умели. Совсем одичали мы, господи! Караешь ты нас слепотой и глупостью за грехи наши!"
"Владыка Григорий глубоко задумался. Пытливый практический ум заработал на полную мощь. Его церковь была очень слаба. Можно сказать, что она была тусклым огоньком света в языческой тьме местных лесов. И этот огонек горел только здесь, в Новгороде, почти не затронув остальное население княжества, счет которого шел на десятки тысяч. Владыка решительно встал, взял посох и пошел к князю, благо дом его стоял рядом.
Свиток с рисунком он тоже взял с собой.
В княжеские палаты епископ Григорий ворвался, словно ураган, распугав служанок, испуганно прыснувших в стороны. Видно, они увидели в его лице нечто такое, возвышенное! А может, просто опасались посоха в его руках. Князь, который обедал с семьей, изумленно поднял на него глаза. Да и княгиня тоже удивилась несказанно. К ним нечасто врывались вот так вот запросто. Собственно, никто и никогда еще не врывался.
— Ты чего это буянишь, Григорий? — несказанно удивился Самослав. — Проголодался? Садись с нами, поешь.
— Не голоден я, — отмахнулся Григорий, позабыв даже положенные приветствия. — Дело у меня наиважнейшее к тебе, княже.
— Важнее, чем обед? — насмешливо прищурился тот.
— Намного важнее, — с серьезным видом ответил Григорий.
— Ну, тогда пошли ко мне в кабинет, — с сожалением сказал князь и встал из-за стола, положив на краюху хлеба немалый кусок мяса.
