Я предлагал деньги и неплохие одному монголу, который при мне подстрелил на лету утку, чтобы научил меня стрелять, но он отказался. То ли им запрещено учить чужеземцев, то ли именно этому было западло заниматься со мной. Берке поручил меня заботам пожилого монгола с запоминающимся именем Куртка.
— Он, может, и не самый лучший стрелок, но самый терпеливый, — с хитрой улыбкой представил инструктора Берке и подарил мне новый монгольский лук.
Это был составной лук длиной примерно метр тридцать. Середина, называемая рукоятью, была сделана из дерева.
Какого именно — Берке сказал, но я не знал перевод этого слова. «Рога» внутри состояли из двух планок, тщательно подогнанных и склеенных. С внешней стороны к ним приклеили сухожилия, а с внутренней — роговые пластины. Сухожилиями обмотали и все сочленения. Клей изготовлен из неба осетра, если я правильно перевел. Затем это всё заламинировали тонкой кожей и покрыли лаком. У оконечностей «рогов» костяные накладки, через которые проходила тетива. Она была изготовлена из шелковых прядей.
Если бы Берке не рассказал, что из чего сделано, я бы подумал, что лук не композитный, а единое целое — настолько все было подогнано, красиво. Он был больше того, что я имел раньше, но весил меньше и натягивался туже. Чехол — налучь — был явно китайской работы: из сафьяна, с нарисованными на обеих сторонах разноцветными мордами чудовищ. Сверху рисунки были покрыты красноватым лаком.
Зная любовь Берке ко всему арабскому, отдарил его белым арабским скакуном. Специально взял двух на такой случай.
Собирался одного иноходца подарить Бату, а другого Субэдэю, но случая подходящего не было. Подарок понравился Берке. С того дня он только на этом жеребце ездил.
Куртка учил не только меня, но и моих сыновей. Они усваивали быстрее, потому что учатся стрелять из лука с семи лет, хотя до того автоматизма, с каким посылают стрелы монголы, им еще далеко. Через час занятий, не смотря на костяное кольцо на большом пальце, болел он да и вся правая кисть так, будто по ним от души постучали молотком.
Время от времени у меня появлялось желание бросить эти занятия. Хватит мне и арбалета. Удерживало только нежелание подать дурной пример подрастающем поколению. Это в двадцать первом веке можно не прикладывать особых усилий и вполне сносно существовать, а в тринадцатом такая бесхребетность будет стоить жизни. Куртка действительно оказался очень терпеливым. Создавалось впечатление, что нет ничего, что заставило бы его нервничать.
