Вот я вперед и умчался.
– С добычей? Откуда? Войны, помнится, у нас ныне ни с кем нету.
– На Суре татары балуют. Мы с Пахомом на одну шайку наскочили. Ну, само собой, порубили нехристей. Вот добра немного и взяли.
– Пять возков – это немного? – свесился с верхнего полка хозяин дома. – Ну ты, друже, совсем зазнался!
– Да там всего две юрты. Просто места много занимают. Ну и мелочь всякая. Сабли, упряжь, броня кое-какая, халаты, щиты…
– Две юрты?! – Похоже, у Кошкина окончательно пропал сон.
– Да. У нас с отцом, знаешь, нету.
А я ныне князь. Вот и думаю: может, в походы с собой одну брать? Князья, поди, с палатками, шатрами ходят. Иные, сам видел, и с юртами.
– Две юрты? – Боярин слез из-под потолка, зачерпнул ковш холодного пива, торопливо выпил. – Сколько же их было? Полусотня? Сотня? А ты вдвоем с Пахомом? Ты того, друже, ты это дело бросай. Нормальный сын боярский с двумя, с тремя – ну ладно, с пятью ворогами один рубится и за победу великую считает. Ты же то с полком польским один полдня бьешься, то с полусотней татар… Сколько их было? Признавайся!
– Да кто же их считал, Иван Юрьевич? Сколько полегло, столько снегом и занесло.
– А лошадей взятых ты тоже не считал? – ласково поинтересовался боярин. – А ну перекрестись.
– Пятьдесят три… – потупил взгляд Зверев.
– Вот оно! На грабеж с заводными не ходят, полон гнать скорость большая не нужна. Значит, полусотня… А вас – двое? Перекрестись!
– Ну один я к ним на стоянку сходил, – вздохнул Андрей.
– Да что ж ты будешь делать! – всплеснул руками дьяк.
– Один полусотню порубал! Ты бы хоть холопов с собой водил. Было бы вас два десятка, ужо никто бы не удивился. А ты все един да един. И так слухи о колдовстве твоем по Москве множатся. Только государь Макария успокоил, поручился, к обедне сводить обещал, к причастию доставить, – а ты опять чудишь! Смотри у меня, Андрей Васильевич, смотри! Не хочешь беды себе нажить – так чтобы до весны про тебя вообще слышно не было. Ни слуху, ни духу! Там, может, и забудется.
Понял, княже? В собор Вознесенский к причастию сходи: с Пахомом, с дворней, какую соберешь. Причастишься – и затаись до первых гроз!
* * *"
"– Господи помилуй, господи помилуй, господи поми-и-и-илуй на-а-ас! – широко окрест, над постоялым двором и кожевенной слободой, разнесся звучный всепроникающий бас, и монах Гордей взмахнул слабо чадящим кадилом. – Да воскреснет Бог, и расточатся врази-и Его, и да бежат от лика Его ненави-и-идящий Его.
