Коснувшись губами каждой клеточки ее тела, он запомнил бархатистость ее животика, солоноватость глаз, холод ее пяток и жала острых сосков. Он проник в нее осторожно, как крадущийся во тьме воришка, он баюкал ее, как ребенка, он проникался ею, как молитвой, – и растаял в страсти, точно в светлом божественном огне, чтобы закончить путь в бездне наслаждения.
– Спасибо тебе, сокол мой, любый мой, желанный, – скользнули ее пальчики у князя по затылку. – Как мне не хватало тебя все это время. Твоих взглядов, твоего голоса, твоих прикосновений.
Как больно, что меня прогнали, и как сладко, что ты все же был в моей жизни. Моя сказка… Пусти, радость моя. Мне надобно отъезжать.
– Куда, зачем? – не понял Андрей.
– Так товар же, люди, лошади.
– Я все помню, – положил он палец ей на губы. – Пять возков всяческой жратвы.
Он поднялся, выглянул в окно, во всю глотку закричал:
– Еремей, где ты ходишь?! Отчего не вижу?!
– Здесь я, княже, – выскочил ярыга из-под крыши крыльца.
– Покажи извозчикам, где наш погреб, и пусть телеги разгружают.
Посмотри, что там есть. Как закончат – покорми, пива налей, в людской уложи. Сам можешь пить, сколько влезет. Сегодня больше не понадобишься.
– Укладывать-то зачем? – не поняла Варя.
– Потому что ты остаешься здесь. – Князь накрыл обнаженное тело краем овчины и впился губами во влажные, чуть распухшие губы.
Про ужин они не вспомнили вовсе, завтрак князь приказал подать в светелку, попросту накрыв гостью одеялом. Ярыга, ставя на стол вино и блюдо с яблоками, сделал вид, что ничего не заметил.
Чего-то более существенного молодым людям есть не хотелось. Они пили кислое немецкое вино, заедали его еще более кислыми дольками, макая их в тягучий ароматный мед – но слаще меда все равно были поцелуи, ласки и объятия. Они не могли думать больше ни о чем, кроме друг друга. Время остановилось, окружающий мир оказался не нужен. Они были вместе. Все остальное на фоне этого стало такой мелкой и ненужной суетой…
Андрей даже не понял, что случилось, когда однажды он проснулся один.
В первый миг показалось – мерещится. Отлучилась куда-то Варенька и сейчас вернется обратно. Потом он заметил, что одежда ее на сундуке пропала, вскочил, остановился перед столом, на котором угольком было начертано: «Прости, любый. Боялась, коли проснешься, уйти не смогу. Но боле никак. Хозяйство на мне. Прости. Как батюшку навестишь, я рядом. Прости».
Судя по черной полосе, она хотела написать что-то еще – но передумала, стерла.
