— Глянь-ка, брат, — Машег подъехал вплотную, тронул за руку, показал туда, где среди травяного моря изогнулась синей лентой речка, на берегу которой притаилась маленькая крепость. — Что видишь?
Сергей глянул. Ничего особенного не заметил. До острога километра три, пожалуй. Это все.
— Дым, — сказал хузарин.
— Дым? — Сергей прищурился. — Не вижу, — честно признался он.
— И я не вижу, — Машег отъехал на пару метров, заглянул в лицо. — То-то и оно, что не вижу.
Теперь Сергей сообразил. Время — к вечеру. Солнце где-то через час сядет.
Время ужина. А это значит…
— У тебя глаза орла, — похвалил Сергей.
— А то! — Машег любил, когда его хвалят. — Сбегаю гляну?
У хузарина не один заводной, а два. И оба — арабы-полукровки. Подгон старшины хузарского подворья в Киеве. Хорошо быть сыном главы важного клана. И потенциальным зятем потенциального хузарского посла в Киеве.
— Давай, — согласился Сергей. — Только не нарывайся, друже. Если тебя прихлопнут, твоя родня не простит. Прощай наши скидки на византийские вина! А ты же знаешь, как я люблю сладкое фракийское.
Не огорчи меня, брат!
— Ты справишься! — засмеялся Машег, заставил жеребца отгарцевать боком вплотную к мерину Сергея, ткнул побратима кулаком в плечо: — Тем более пиво ты тоже любишь!
И пошел коротким галопом вниз по склону…
* * *— Тебе не повезло, женщина, — ненавистное лицо с не по-печенежски большими и светлыми глазами — в пяди от лица Ядвары. — Не будь твой муж таким ловким и дай взять себя живьем, ты познала бы мужскую мощь воинов хоревой, воинов Неба.
А потом отправилась бы в небесные поля прислуживать ушедшим к Старику храбрецам. Лучшая участь для такой, как ты. Угождать настоящим людям. Я бы и здесь удостоил тебя этой чести. Ты вкусно пахнешь… — Степняк наклонился к ее шее, засопел. — Пахнешь сладко, женщина. И грудь у тебя мягкая, как свежий сыр, и, должно быть, такая же белая…
Ядвара сцепила зубы. Она видела рукоять кинжала на поясе копченого — на расстоянии вытянутой руки. И его грязную коричневую шею — совсем близко.
Но она не успеет. Степняк — воин. Она могла бы убить его во сне. Но не сейчас. Да и смысл? Смерть печенега не вернет ей ни родни, ни мужа.
— … Я поставил бы тебя на колени, животом на седло, закинул тебе на спину твои юбки и пахтал бы до самых звезд, прерываясь лишь для того, чтобы подкрепить силу кобыльим молоком. А после этого… — Печенег перестал ее обнюхивать и снова заглянул в глаза, — отдал бы своим десятникам.
