Изнутри палатка барона была разбита на несколько зон. Первая – открытый очаг посреди жилища. Слева и справа от него – кучи тряпья, в которых спали младшие дети. У торца палатки, напротив входа, на тюках и тюфяках сидела мрачная осунувшаяся женщина, судя по всему, жена барона. Справа от нее на куче тряпья, скрестив ноги по-турецки, восседала старушка Зульмат с сумкой-кошельком на шее, слева, на тюфяках, сидели Айгюль и парень лет шестнадцати, старший сын барона. Никакой мебели в палатке не было. Пол – земляной, воздух – спертый, затхлый.
– Айгюль, – сказал я, – вставай, пойдешь с нами.
– Она никуда не пойдет, – грубо ответил старший сын.
– Заткнись, сопляк! – осадил его Горбунов. – Айгюль, если ты не хочешь, чтобы я тебя за волосы вытащил, собирайся и выходи на улицу.
– Я никуда не пойду! – решительно заявила девушка.
Иван сделал шаг вперед. Старший сын барона вскочил на ноги, быстрым движением выхватил из-за голенища сапога нож и бросился вперед. Ваня Горбунов встретил его молодецким апперкотом в челюсть.
Паренек оторвался от земли и улетел в центр баронского ложа, под ноги к матери.
– Еще раз повторить или не надо? – спросил я. – Зульмат, ты тоже собирайся.
Старуха поднялась со своего насеста, молча вышла наружу. Айгюль осталась на месте.
«Вот чем маагуты отличаются от цыган, – подумал я. – Никто не буйствует, не вопит, не хватает нас за ноги. Даже жена барона безмолвствует. У Оглы бы сейчас творилось светопреставление, а эти спокойны, как аксакалы в фильме «Белое солнце пустыни». И еще.
Сын барона, его мать и старуха полностью одеты и обуты. Ждали нас. Готовились к встрече. А коли так, то бросок с ножом – это чистой воды понты, показуха».
– Костя, – повернулся я к Лиходеевскому, – мы забираем с собой девчонку, ее брата и жену барона. Действуйте, а я пошел к начальству.
Не успели мы двинуться с места, как Айгюль завизжала во весь голос, забилась в истерике. Я не стал досматривать до конца ее сольное представление и вышел на улицу.
У палатки Альберт Львович осматривал старуху, светил фонариком ей в глаза.
– В этом кошеле на шее у нее был огненный порошок, – сказал я.
Старуха скривилась и плюнула мне в лицо, но не попала.
– Карабут, Зульмат! – подмигнул я матери барона. – Карабут!
– Твое песье сердце сожрут демоны в аду! – оскалилась старуха.
– Я сам сожру твоих демонов, Зульмат!
– Не мешай! – отстранил меня от старухи Альберт Львович.
– Мне надо было возле поезда тебя сжечь, но я пожалела твою никчемную душу! – выкрикнула мать барона.
