Кодекс Крови. Книга ХVI

Коро разгрыз себе запястья и принялся произносить слова ритуальной клятвы:

— Я, Коро, послушник Цитадели Великой Матери Крови обвиняю тебя, брат, в предательстве кодекса крови, кровавом безумии, измене братьям Обители и убийстве мирных жителей…

Кровь из вен моего носителя воспламенилась и огненными плетями тянулась к отступнику. Сейчас кровь сама должна была рассудить братьев. Коро не решился обагрить собственные руки братской кровью, отдав себя и брата на волю Великой Матери Крови, точно так же, как я когда-то судил Миро, друга и товарища, из зависти уничтожившего Обитель после моей смерти.

— … Волей и силой, данной мне Великой Матерью, я приговариваю тебя к смерти! Пусть нас рассудит Кровь! — завершил Коро ритуальную фразу и принялся ждать.

Брат вопреки разуму не принялся сопротивляться. Напротив, он осторожно улёгся на стол, где до того уничтожал своих односельчан.

— Всё верно, братишка, — с улыбкой взирал он на нас с носителем, — лишь добровольное решение, запомни, лишь добровольное.

Иначе не сработает. И родные, близкие по крови и духу. Другие не подойдут.

У Коро по щекам катились слёзы, когда судный огонь его крови добрался до спокойно лежащего на жертвеннике брата и принялся расщеплять его. Безумец, сгорая заживо, не кричал, а лишь светлым любящим взглядом взирал на нас.

— Я буду хранить твой род, братишка! — улыбка не сходила с его лица. — И помни, безумие — не приговор, а спасение. Мы всегда можем его обуздать ценой собственной жизни.

Не стоит его бояться, оно не раз и не два спасёт нашу семью.

Меня вновь выкинуло из воспоминаний, но на этот раз вихрь перенёс меня в смутно знакомое место. Так бывает, когда незнакомые по отдельности детали складываются в узнаваемую картину.

Мой носитель сидел за огромными столом на пиру, где вино лилось рекой. Алые полотна спускались с балок потолочных перекрытий. Розовый мрамор стен бликовал, отражая зарево факелов на стенах. Весёлая музыка, то и дело заглушалась взрывами хохота и пьяными выкриками.

Ба, да это же Обитель, только не наша, а какая-то иная. Традиции те же, а убранство залов и архитектура — нет. Какой же это период? Помнится, сердце Обители говорило, что та не раз и не два восставала из руин, словно феникс из пепла.

— Коро, почему грустишь малыш? — на колени моему носителю присела потрясающая рыжуля со смуглой кожей и медовыми глазами, в которых хотелось утонуть.