Кое-что о тебе (ЛП)

Тут помощница прокурора впервые запереживала, не угодила ли сама в переплет.

– А что, меня рассматривают в качестве подозреваемой?

– Я этого не говорил.

Камерон обратила внимание, что «нет» сказано не было, и пальнула в повернувшегося уходить детектива следующим вопросом:

Слонски покосился через плечо:

– Вы  заявили, что я не могу никуда звонить, пока «они» не закончат меня опрашивать, – пояснила Камерон. – Кого вы имеете в виду?

Выражение лица Слонски  свидетельствовало, что отвечать он по-прежнему не намерен.

– Мы признательны за ваше желание и дальше помогать следствию, мисс Линд. Это все, что я могу сейчас сказать.

Через пару минут после его ухода Камерон посмотрела в глазок и, само собой, узрела только чей-то затылок – по-видимому, приставленного снаружи охранника. Пленница отошла от двери и вернулась на кровать. Взгляд на часы сообщил, что уже почти семь утра. Она включила телевизор – в конце концов, о запрете на телевидение ни слова не прозвучало – надеясь, что сможет хоть что-то узнать о происшествии из новостей.

Камерон все еще нажимала кнопки на пульте, пытаясь понять, как убрать с экрана эту чертову гостиничную заставку «Добро пожаловать», когда дверь номера в очередной раз распахнулась и в проем просунулась голова детектива:

– Извините, телевизор тоже нельзя.

– Дурацкие бумажные стены, – пробурчала Камерон себе под нос. Не то чтобы ее кто-то мог слышать.

– А хотя бы книжку читать мне разрешается, детектив Слонски? – вопросила она пустую комнату.

Затем из коридора донесся голос:

Да, стены тут и вправду тонкие. В ответе можно было расслышать даже намек на усмешку.

– Это становится просто нелепым. У меня есть права, понимаете? – Камерон уставилась в лицо своему сторожу, решительно настроенная получить кое-какие ответы.

Молоденький полицейский сочувственно кивнул:

– Понимаю, мэм, и прошу извинить, но я выполняю приказ.

Наверное, сказывалось недовольство от сидения взаперти в течение вот уже пяти – да-да, целых пяти! – часов, но Камерон готова была придушить мальчишку, если тот еще хоть раз «мэмнет». Ей же не шестьдесят,  а всего-навсего тридцать два. Хотя, пожалуй, она утратила право называться «мисс» примерно в то время, когда начала думать о двадцатидвухлетних полицейских, как о юнцах.