Мама говорила, он был полярником. Я не верила. Ну все так говорят: летчик, полярник.
— Это правда. Он постоянно ездил в экспедиции. Арктика, Антарктика. Полгода там, три месяца дома. В один из приездов познакомился с твоей матерью. Она забеременела. Узнала, когда Максим уже был на станции. Он получил ее письмо и написал мне. Просил принять его будущую жену и помочь. Но отправить не успел. Погиб. Потом мне привезли это письмо с его вещами. Когда я уже выгнала твою мать.
Ну где-то краем разума я могла ее понять. Сын погиб, а тут приходит какая-то девица и заявляет, что беременна от него.
Сказать можно что угодно. Понять могла — но не хотела. Было жутко обидно и за маму, и за себя.
— Но вы ведь могли найти ее, — я все-таки вытянула руку из-под ее пальцев. — Когда узнали, что это правда. Что она ждет ребенка от вашего сына.
— Как? — тяжело вздохнула… ладно, пусть бабушка. — Я ведь даже имени твоей матери не знала.
— А как тогда нашли меня сейчас?
— Когда ехала в хоспис, взяла с собой дневник Максима.
Самый последний, который мне привезли. Там было и о твоей матери. О том, что она беременна. И письмо лежало от нее. В конверте. С обратным адресом. Мой знакомый узнал, что там прописаны Юлия Петровна и София Максимовна Лебедевы. И телефон твой нашел.
— Подождите! — у меня аж челюсть отвисла. — Вы хотите сказать, что дневник пролежал у вас двадцать семь лет, но вы прочитали его только сейчас?!
— У меня никогда не было привычки читать чужие письма и дневники, — она возмущенно поджала губы.
— Но сейчас, когда я уже умираю…
— Если бы вы нарушили это правило, у меня было бы две бабушки. И я бы знала о своем отце.
Больше всего мне сейчас хотелось встать и уйти, так я была на нее зла. Но… какой смысл злиться на старуху, которая умирает? Которая нашла в себе силы исправить ошибку двадцатисемилетней давности. Лучше поздно, чем никогда. Поэтому я осталась.
— Прости, Сонечка, — всхлипнула она. — Ты права. Но что теперь поделаешь?
— Ладно, — вздохнула я. — Лучше расскажите мне про него.
Про отца.
Я просидела у нее два часа. Потом пришла еще. И еще. Она оказалась вполне милой и очень интересной. И я искренне жалела, что все сложилось вот так.
Через две недели ее не стало. Родных у нее, кроме меня, не было, похороны организовали друзья — вот их-то как раз хватало. На поминках в кафе меня отозвал в сторонку пожилой импозантный мужчина, как выяснилось, юрист, и сказал, что я должна обратиться к нотариусу, чтобы открыть наследственное дело.
