Когда правит страсть

Но ее молчание заставило его нагнуться, приблизив свое лицо к ее лицу, и произнести обманчиво мягким голосом:

– Не заблуждайся насчет того, что здесь происходит, девочка. Отныне ты узница и тебе придется отвечать на мои вопросы. Я уже жалею, что оставил на тебе это. – Он небрежно потрепал тесемки ее сорочки. – Это можно исправить.

Алана задыхалась от возмущения. О боже, он так и сделает! Страх, который она пыталась задушить злостью, охватил ее с новой силой.

Капитан отступил, чтобы видеть ее лучше. Его синие глаза оценивали ее, готовые уловить легчайшее изменение в выражении ее лица.

От пылающей чувственности и следа не осталось. Во многих странах пытки по-прежнему оставались самым действенным способом добиваться признания от заключенных, а эта страна не была просвещенной. Интересно, а самозванок тоже пытали? Нет, ее отец, конечно же, не допустил бы такого… если бы ему сообщили.

Алана резко спросила:

– Вы собираетесь известить отца о моем появлении? Когда же?

Бекер не ответил, давая понять в очередной раз, что в этой камере только он задает вопросы.

Однако он обошел ее и встал у нее за спиной. По идее, это должно было доставить ей некоторое облегчение, поскольку она избавилась от его сверлящего взгляда, но она лишь занервничала еще сильнее. И тут же ощутила, как его пальцы распускают ее растрепавшуюся прическу.

– Что вы… – Она подняла руку, стараясь отвести его ладонь от своей головы. – Прекратите! Не существует оружия настолько маленького, чтобы его можно было спрятать в волосах.

Он поднес к ее глазам длинную острую шпильку, которую держал двумя пальцами.

– Нет?

Она не вскипела, а просто настаивала на своем:

– Я не считаю это оружием!

Но она даже не попыталась помешать ему вынуть остальные шпильки. Наоборот, обрадовалась, когда длинные волосы упали на плечи и грудь, потому что рубашка была такой тонкой, что почти светилась. Но, закончив, он не убрал своих рук. Его пальцы гладили ее голову как-то слишком уж чувственно. По затылку Аланы пробежал озноб, не имеющий никакого отношения к холодному воздуху камеры.

И тут у нее невольно вырвалось:"

"– Моего опекуна зовут… Мэтью Фармер. Я называю его Паппи, потому что он меня вырастил. Я считала его своим дядей, который был единственным родственником, взявшим меня на воспитание, когда мои родители погибли на войне. Я думала, что мы ничем не отличаемся от остальных иностранных аристократов, которые бежали в Англию от нашествия Наполеона, и что Паппи даже принимал участие в тех войнах.