Когда шатается трон

Политруки личный состав в атаку поднимают, а литературу, какая есть, на самокрутки раздают. Особисты, конечно, разговоры пресекают, как им по службе положено, но без рвения, так — пальчиком грозят. А как атака начинается — за пулемёт встают, потому что каждый боец наперечёт, а особистам и политрукам от врага — первая пуля. Так что им отсиживаться в блиндажах не резон.

Легко дышится на «пятачке», жаль, недолго.

Вот явились бойцы в командирский блиндаж, который в том же окопе, да и не блиндаж — так, дыра в земле с растянутыми под потолком плащ-палатками.

— Что надо, славяне?

— Поговорить.

Ни «здравия желаю», ни «разрешите доложить».

— Тут такое дело… Старшина тушёнку сожрал.

Особист ушки навострил.

— Когда?

— Вчера. Накушался спирта и три банки зараз умял.

Старшина с Кавторангом год вместе лямку тянули, еще с того, с прошлого десанта, где две трети личного состава полегло.

— Давай его сюда.

Втолкнули старшину с распухшей расквашенной мордой.

— Ты чего, Семёныч?.. Ты же знаешь, у нас пайка, у нас одна банка на половину отделения в сутки.

Нечем нам здесь подъедаться — Большая земля далеко, а фриц сухарём не угостит.

Вздыхает старшина, злобно смотрят бойцы. Так ведь голодно, два завоза на подходах в море разбомбили, отчего третий день брюхо к позвоночнику липнет, а кишка кишку доедает!

— Чёрт попутал.

— Где спиртягу достал?

— У санитара на сахар обменял.

Все на особиста косятся, а тот морду в сторону воротит. Неохота ему с этой бытовухой связываться, допросы чинить и сто бумажек писать.

Да и куда потом арестанта девать, здесь тюрем с камерами нет, ты его в нору земляную пихнёшь, а он ночью к немцам сбежит.

— Ну и что делать? — мрачно спрашивают солдаты. — Следствие бы надо.

А чего тут выяснять, всё и так ясно и даже чистосердечное имеется.

— Вот сами с ним и разбирайтесь.

— Как?"

"— Как заслужил. Я его на Большую землю не потащу, у меня каждый человек на счету, кто его конвоировать будет? А если бомбёжка, если их всех побьёт? Нет у меня места на катерах, мне раненых грузить некуда.

Сейчас мы его отправим, он там срок получит и войну в лагерях пересидит, а мы тут все сгинем. Всё, ступайте, не мозольте очи.

Смотрит старшина напряженно.

— Извини, Семёныч, ничем помочь не могу. Лучше так. Для всех. И для тебя тоже. Я тебя в потери спишу, всё как надо оформлю, чтобы семья аттестат получила, а если через трибунал, то сам знаешь. Ступай. Не рви душу… А ну, вон все пошли!

Вытолкали солдаты старшину, да тут же и пристрелили.