Я все понимаю. Но любить-то я не обязана, правда?
Максим смотрел на меня каким-то взрослым взглядом. Карман его пиджака оттопыривался от пачки сигарет, под глазами лежали круги... Наверное, он сдавал очередной курсовой проект...
- Правда... - сказал он и продолжал смотреть на меня задумчивым взрослым взглядом, как бы решая, говорить со мной как с человеком или махнуть на меня рукой.
- Это, наверное, потому, что ты еще ребенок, - наконец сказал он. - Ну конечно, это потому, что ты не можешь понять, что это такое для мужчины одинокие ночи.
А это страшная штука - пять лет одиноких ночей...
- А мы? - спросила я, все еще не веря, что Макс так серьезно говорит со мной."
"- Мы - дети. А нужен близкий человек, женщина, с которой можно пошептаться на подушке, голова к голове, и понервничать, что на работе неприятности, и встать к окну в трусах - покурить. А он дождется, пока мы уснем, и уходит в свою мастерскую, а там пусто, только семейный альбом с фотографиями, который он просматривал каждый вечер. Ты знаешь, что он каждый вечер просматривал наш альбом?
- Нет.
.. - сказала я тихо.
Макс достал из пачки сигарету и закурил. За двадцать минут это была третья.
- Ты ужасно много куришь, - машинально заметила я, как обычно.
- Да, - сказал он. - Надо завязывать, а то скоро все потроха закоптятся.
Это был наш обычный диалог ""о вреде курения"".
- В самом деле, скверная привычка, - подумав, сказал Макс. - Ты, наверное, оттого такая больная, что мама много курила. Одну сигарету за другой. Я помню, даже тебя ждала, а все равно курила.
.. Маме было совсем нелегко... - медленно проговорил он, почему-то с трудом выговаривая каждое слово. - Ведь она, знаешь, Нинок, в последние годы разлюбила отца. Так получилось.
- Как это?! - шепотом переспросила я и, сразу испугавшись, что Макс разозлится на меня за тупость, схватила его за рукав пиджака и запричитала:
- Ой, Макся, ну, продолжай, пожалуйста, я все пойму, честное слово!
- Она любила другого человека.
- Нет. Не может этого быть, - сказала я.
- Почему же она не ушла?
Он горько усмехнулся.
- А то ты не понимаешь... Эти грузинские гордецы... Только чтобы никто не подумал, что в семье неладно. И потом, дети... И, наверное, чувство вины перед отцом, хотя и не была виновата перед ним. И эта ее категоричность, помнишь: ""Главное - называть белое белым, а черное - черным"". Она бы назвала себя предателем, если бы ушла.
- Отец не знал, - задумчиво сказала я. - Отец, конечно, не знал. Он бы умер от горя.
