- Как зовут вашего сыночка? - спросила я, чтобы доставить ему удовольствие.
- Георгий, - горделиво ответил он, и это звучало как ""Гьерги"". - Гогия, - пояснил он, и это у него получалось как ""Гогья"".
Они пошли к забору, туда, где был лаз, и я глядела им вслед и улыбалась.
- Гулять сюда приходят, - сказал Борис. - Такой замечательный парк!
- Они грузины, - продолжая радостно улыбаться, сказала я. - Ты понял? Они грузины. Мне так приятно!
- Если б я знал, что это тебе так приятно, я бы сегодня в справочном узнал, сколько грузин проживает в нашем городе.
- Он недоуменно взглянул на меня.
- Ты ничего не понимаешь! - сказала я. - Ничего. Ты зачем сюда пришел проведать меня? Ну тогда давай поговорим.
- Давай поговорим!- согласился он.
И мы замолчали."
"Я не могла до конца осмыслить то, что он пришел сюда и сидит со мной на скамейке. Мне мерещилось, что это Максим умолил его приехать. Чуть ли не в ногах валялся. Хотя я прекрасно понимала, что никогда в жизни ничего подобного Максим не сделает.
Или, может быть, он так подумал: ""Бедная, смертельно больная девочка... Подъеду, подарю тридцать минут счастья...""
Нет, это тоже исключено. Ведь он не знает, что я влюблена в него вусмерть.
Так вы влюблены, мадемуазель?! Похоже, что я наконец призналась себе в этом. Да не все ли равно! Жить, может быть, осталось шиш на постном масле. Хоть перед собой не юродствуй...
- Я понимаю, что ты в затруднительном положении. С одной стороны, неловко напоминать человеку о его болезни. И вообще это ужасная штука посещение тяжелобольных.
Ты его жалеешь и делаешь участливое лицо, а сам думаешь о том, как бы не проспать завтра на рыбалку. А больной не делает никакого лица, на нем вообще нет лица, он ненавидит тебя и думает: ""Ну, давай спрашивай меня о здоровье, бодрячок! С-скотина..."" А иногда ненависть переносится на совершенно неожиданные предметы. Видишь витрину того фотоателье за оградой? Я ее ненавижу. Там поголовно сняты все идиоты. Потому что не может умный человек послушно принимать позы, придуманные бездарным фотографом!
- Это нехороший юмор, - сказал он, серьезно смотря на меня.
- Тяжелый.
- Это вообще не юмор, - возразила я. - Чувство юмора за последнее время у меня полностью атрофировалось. Отбито, как печенка в ужасной пьяной драке. А то, о чем я говорила, - это правда жизни. Точно так же об этом написал бы Чехов. Ты любишь Чехова?
- Очень, - веско сказал он.
- Слава богу! Я презираю тех, кто к нему равнодушен.
