Коктейльные вечеринки

– Может быть и так, – сказала она. – Когда я к Кирке приезжала, все думали, я его сестра.

– Как приезжали? – не поняла Маша. – Я думала, все соколянские в сто сорок девятой учились.

– В сто сорок девятой он до тринадцати лет учился. Потом приехал его отец и попросил меня отправить Кирку к нему.

– К нему – это куда?

Она чуть не спросила: «А у Кирилла есть отец?» – да вовремя спохватилась, что необязательно задавать все глупые вопросы, которые приходят в голову.

– Ничего себе! И вы… – Маша замолчала. Она всего несколько раз видела, как Вера смотрит на своего сына, но этого было вполне достаточно, чтобы понять про них обоих абсолютно все.

– Свену долго не давали визу, хотя уже перестройка была. В девяносто первом году наконец дали, и в августе он приехал в Москву. На следующий день начался путч. Я всегда все про нашу жизнь понимала, Машенька, но тут уж особенно вышло наглядно. И я отпустила Кирку.

– Но как же вы это пережили?.

– А кто тебе сказал, что я это пережила?

Дверь палаты открылась, вошла соседка, с порога стала рассказывать, что показало УЗИ, возмутилась, почему окно открыто…

– Иди, Маша, – сказала Вера. – Завтра приходить не надо. Книжки ты мне принесла, а есть перед операцией все равно нельзя, да мне и не хочется.

Маша пошла к двери. Сердце ее билось легкими ударами.

– Как та музыка называется? Помните, которую вы играли? – спросила она, обернувшись. – В которой триоли.

А зачем спросила? У нее и слуха даже нет.

– Ноктюрн до минор Шопена, – ответила Вера.

– Она должна была прожить другую жизнь. Совсем другую.

Кирилл стоял у открытой балконной двери. Наступили те краткие вечерние минуты, когда все в небе и на земле приобретает тревожный пурпурный цвет. Красота этого цвета и этих минут всегда вызывала у Маши тревогу.

Она радовалась, что приехал Кирилл. Хоть он смотрит не на нее, а в вечерний сад, но в его голосе тревога растворяется вся до капли.

– Как же это можно знать? – сказала Маша.

– Это можно знать. Это очевидно. В ней все было настроено на другое. Это не мои домыслы, а ее гены. Она могла понимать талантливого человека и была бы для него спутницей. Она чувствовала музыку и стала бы неординарной пианисткой. Она хотела видеть своего сына каждый день и жить его жизнью.

Последнюю фразу он произнес тем же ровным тоном, что и остальные. Но Машу трудно было обмануть.

Невозможно было верить этой мысли.