Коктейльные вечеринки

– Ну, это практически одно и то же.

– Я ей объяснять не стала.

– Ты умница! Дивный дар.

– Какой у меня дар? – заинтересовалась она.

– Ты сама – дар. Уж не знаю, от кого, но надеюсь, что лично мне. Мне?..

Он наклонился над ней, лежащей навзничь, и принялся целовать, покусывая ее губы, сминая плечи, возбуждая снова. Но продолжения не последовало – он нехотя отпустил ее.

– Что ты, Женя? – Дыхание у нее частило, сердце билось в горле. – Ты… не хочешь?

– Хочу, милая. Я тебя всегда хочу.

Он улыбнулся той мимолетной улыбкой, которую она любила до восторга.

Когда он так улыбался, Маша чувствовала, что есть в его жизни что-то гораздо большее, чем она, что-то значительное и всепоглощающее, к чему он никогда ее не допустит. Это и манило, и терзало, и наполняло смыслом, и делало счастливой – все разом.

– Тогда почему же ты?..

Она стеснялась своих жалобных интонаций, но не могла их унять или хотя бы скрыть.

– У меня завтра ответственные съемки, Машенька. – Как ребенку сказал он ей это! – Еще и текст не выучен.

А главное, я должен быть полон энергии. И совершенно сосредоточен. Это важный для меня фильм. Не халтурка в сериале про тяжелую женскую долю, а нечто гораздо большее. Ты должна понять.

– Я понимаю. – У нее даже в носу закололо от стыда за свою назойливость. – Мне сегодня не ночевать?

– К сожалению, нет. И не только сегодня. Съемки в Ярославле. Я неделю буду в экспедиции.

Неделю!.. Ни разу за эти два месяца они не расставались так надолго. Да что надолго – они вообще не расставались. Маша не всегда ночевала у него, и даже редко ночевала, но виделись они почти каждый день, обычно так же, как сегодня: она заходила к его матери, потом к нему… Спектаклей до сентября не было, а съемки летом проходили в основном на натуре – Женя объяснил, что продюсеры ловят каждый солнечный луч, – поэтому заканчивались с заходом солнца, и он спешил домой.

Это он сам ей сказал, что спешит – к ней и в нетерпении. Она предполагала, что после целого дня съемок он должен возвращаться усталым, выжатым, как лимон, но оказалось, что это совсем не так. Он возвращался в волнении, в сильнейшем возбуждении и даже стыдился жадности, с которой устремлялся к ожидающей его Маше.

– Ты стыдишься? – рассмеялась она, когда Женя впервые сказал ей об этом.

Лицо у него было в ту минуту такое смешное, такое трогательное смущение в самом деле читалось на нем, что невозможно было не рассмеяться.

– Конечно. – Он потер лоб. – Набрасываюсь на тебя, как подросток в гормональной буре.