Вот и упали у колдуна сначала доходы, а затем и влияние стало уменьшаться, словно вода в колодце засушливым летом. Ко всему прочему, от Корчёва до табора было не в пример ближе, нежели до избушки Григория, одиноко стоявшей на берегу ручья в сосновом бору. А человек, известно, по своей природе ленив и ноги бить лишнюю версту не станет, если есть возможность получить желаемое гораздо ближе.
Надо отдать колдуну должное, сначала он явился в табор лично и предложил цыганам убраться куда подальше. Именно попросил, не потребовал.
Хоть и не в приниженной форме. Его подняли на смех. Не стоило этого делать. Ох, не стоило. Но уж больно уверен был табор в своих силах. Что может какой-то сельский русский колдун против тысячелетней цыганской магии, передаваемой от бабки к внучке? Все знали, что настоящие колдуны-ведуны-волхвы, обладающие великой силой и знаниями, давно перевелись на Руси, нещадно гонимые и уничтожаемые властью и Церковью последние восемь с лишним сотен лет."
"Однако смог. Не прошло и трёх дней, как в крестьянских дворах Корчёва и соседних деревень начали болеть и умирать скот и домашняя птица.
Эпидемия, неизвестной болезни, говоря современным языком. Люди кинулись за помощью. Кто в табор, а кто, по старой памяти, к Григорию. Но не помог никто. Цыгане просто не сумели — их заговоры оказались бессильны против напасти. А Григорий ответил коротко и ясно: мор наслали цыгане из-за своей подлой цыганской натуры, и до тех пор, пока они живы, падёж скота и птицы не остановить.
Вот и думайте, люди добрые, что делать. В общем, одному он это в уши напел, второму, третьему, десятому… А скот и птица продолжают умирать, и если дальше так пойдёт, то не останется скоро в Корчёве и окрестных сёлах ни коровы, ни гуся, ни курицы, ни лошадёнки. А тут ещё стреноженным цыганским коням кто-то ночью путы перерезал, и те потравили крестьянские посевы. Не все, но много. Это было последней каплей. Мужики взялись за вилы и пошли чинить расправу. И учинили. Перекололи всех — от стариков до малых детей.
Да так и бросили непогребёнными. Три дня и три ночи пролежал мёртвый табор на лесной опушке. А на четвёртую ночь ожил, поднялся и ушёл. Так и странствует он с тех пор по матушке Руси, ждёт, когда встретится ему добрая христианская душа и согласится похоронить, как положено, неупокоенные цыганские кости. Да что-то пока не встречалось таковой. Вот они, Андрей да Симай, — первые, кто хотя бы не испугался, не убежал, выслушал.
