— Вот и расскажи мне грешному, что произошло, — ровно кивнул он. — А то ить попросту так на сдачу челюсть скособочу, что в Оборотном городе за своего принимать станут.
Я отставил миску, выпрямился и как можно короче (чтоб не провоцировать) поведал всю правду о нашем походе на цыганский табор Птицерухова. Прохор слушал очень внимательно, не перебивая и опустив голову, словно православный батюшка на исповеди. Проявление неконтролируемых эмоций позволил себе лишь раз: когда я сказал, что он в меня выстрелил, старый казак сунул руку в карман, вытащил медный пятак и, не глядя мне в глаза, смял его пальцами в трубочку.
— Видать, ноне мне перед тобой вину замолить надобно. Не искал стыда на седины, да попал к чёрту на именины. Не гадал, не верил, был глух как тетеря. Ну и ты, конечно, прости меня грешного…
Я быстренько кивнул, охотно прощая его от всей души и тишком заминая ту часть печального повествования, где мне пришлось треснуть его по голове.
Развивать, ей-богу, не стоит, Прохору эти воспоминания настроения не поднимут, да и мне чести не прибавят — велика ли наука на собственного денщика руку поднять?! У нас такое не поощряется…
— Ладно, паря, я извиняюсь, проехали да забыли. А скажи-ка теперь лучше, что за девка хроменькая от тебя с сеновала выскочила? Я вчера прихожу, покачиваясь, а она едва ли не у меня между ног да на всех четырёх — шмыг! И рассмотреть-то толком не успел… Но вроде как хороша, кудри рыжие, платье с вырезом, под благородную косит?
— Так то ведьма.
Фифи зовут. У неё ещё с прошлого раза на меня недержание…
— Небось не за то подержал?
— Прохор, она ведьма, — напомнил я, дабы в корне пресечь все его весёлые инсинуации по этому поводу, но поздно.
Ему дай волю — разыграется, потом только оглоблей по папахе и остановишь…
— Чем те ведьма плоха али они без греха? Ведьмы — тоже бабы, на передок слабы, под подол подпустят — так небось не укусят!
— Прохор, забодал…
— А чего стесняться-то? Сделал дело — молодец, ить не с ней же под венец.
