— Но ведь…
— Чего «но»? Какие личины? Какой колдун, то мужик, то старуха?! Ой, не морочь мне голову на старости лет. Пошёл вон, те говорят! Не отвлекай от мыслей стратегических…
— Думаете, не сегодня завтра с Австрией да Пруссией схлестнёмся? — Я аккуратно передвинул кружку.
— А это уже не твоего ума дело, хорунжий. — Дядюшка отобрал у меня свой кофе и громко крикнул: — Ординарец! А ну выведи отсель этого балабола!
— Да я что? Я только подумал, что если мы на них через Варшаву пойдём, то лучше бы осенью, поскоку весной там Висла широко разливается.
Но зато, говорят, польки — девки обаятельные и пьют покруче нашего, так, может…
— Пошёл вон, Иловайский! — Дядя повысил голос, и суровый ординарец обеими руками помог мне выйти.
— Не согласился наш Василий Дмитревич на Буркина-Фасо, — спускаясь по ступенькам, пояснил я. — Не желает туда идти. Говорит, только в Баварию, славный город Мюнхен брать, ему там пиво местное дюже понравилось. Не хочет ситца в горошек везти, и что ты с ним поделаешь, пожилой человек, упёртый…
— Илова-а-йски-ий!! — громогласно раздалось из хаты.
А я-то ещё гадал, заметит ли он, что я ему остатки соли из кармана в кофе высыпал, или не заметит? Ну даже если чуток пересолил, зачем так уж орать? И без того я быстрее ветра нёсся по сельской улице, памятуя о том, что Катенька ждёт меня живым, раз призналась, что любит. Так в письме написано. Да ради этих её слов я хоть кого ещё готов до психушки довести…
— Иловайски-ий, мать твою-у!!!
Вот видите, я же говорил, это нетрудно…
Часть вторая
СЕРАЯ МЕСТЬ
…На все три последующих дня я был отдан на растерзание кашеварам.
И ещё, слава тебе господи, что не в прямом, а в переносном смысле. Воду таскать, котлы отмывать, хлеб нарезать, ну и всё такое сопутствующее, для казака грязной работы нет.
Так мне дядя и заявил, отправляя хорунжего под командование сотника. Позорище на весь полк! И жаловаться некому, он дядя — я племянник, он начальник — я дурак, он генерал — я… уже и сам не знаю кто.
Три дня в этом кухонном аду, с распухшими от горячей воды руками, в грязном белом фартуке, с печалью в глазах, матом на языке и полной невозможностью французскую книжку почитать.
От любви моей кареокой тоже никаких вестей. В Оборотный город не приглашала, упырей за мной не посылала, вроде как и вовсе забыла о чувствах моих неувядающих.
