Коллекция

 — У нас ведь с Аней здесь… никого нет, кроме вас… Пожалуйста…

Она кивнула, повернулась и открыла дверь в палату. Тихонько вошла, слыша за спиной удаляющиеся, шаркающие шаги. Придвинула ближе к кровати дряхлый стульчик и села, неотрывно глядя на лицо брата. Оно казалось чужим, неживым, словно Стаса выкрали, пока ее не было, а вместо него в постель положили куклу. Почти зажившие за неделю ссадины снова выступили на коже неровными темными полосками. Зубы тускло поблескивали между разошедшимися обветренными губами. Прибор, регистрирующий сердечную деятельность, попискивал тихо, но назойливо — тонкий звук, постепенно начинающий ввинчиваться в мозг, и ей хотелось треснуть по прибору кулаком.

Кира смотрела на Стаса и искала в себе хотя бы крошки той злости, которую чувствовала к нему за секунду до звонка дяди, но ничего не находила. Может, злость вернулась бы, если б он открыл глаза. Но его ресницы, похожие на длинные полоски сажи, неподвижно и аккуратно лежали на щеках, и чем дольше Кира смотрела на них, тем больше ей казалось, что они так и останутся лежать, будто эти глаза никогда и не умели открываться.

Верно правду говорят, что мы, женщины, бездонны для жалости, и она убивает все, даже сильнейшую ненависть и даже если эта ненависть справедлива… Ты лгал мне от начала и до конца, ты, возможно, причастен к исчезновению моей лучшей подруги, возможно когда-нибудь ты стал бы причастен и к моему исчезновению — а, Стас?.. Пятнадцать минут назад мне почти хотелось убить тебя, почему же теперь мне больше всего на свете хочется, чтобы ты открыл глаза, чтобы ты жил… почему так?.

. почему, несмотря ни на что, сейчас я тебя люблю?.. Я не знаю, чего ты добивался… но тогда ночью ты не побоялся выйти на улицу… и ты свернул… я совершенно запуталась в тебе, Стас, но сейчас все это не важно — сейчас просто открой глаза… мне довольно и этого…

* * *"

"Достав лунный календарь, она разложила вокруг себя бабкины тетради, распухшие от множества закладок и старательно выписывала на лист бумаги фамилии и время, то и дело нервно глядя на часы.

Было уже десять вечера — не слишком поздно для многих — для тех, кто не спал когда-то в этот лунный день, и их тени сновали по стенам — безмолвная серая какофония, в которой Кира пока ничего не понимала. Она откладывала все новые и новые фотографии и профили из черной бумаги. Волосы лезли ей в лицо, и Кира то и дело раздраженно отбрасывала их назад, но они снова ссыпались с плеч, и ее глаза блестели сквозь них фанатичным блеском.