– Бодягу катишь, децел? В жмурки, что ль, сыграть хочешь вместе со своей телкой?
– Может, ввалить ему, Вован?
– Еще успеешь! Так че с баблом-то, сучок еловый? Ты рогами-то шевели, с кем связался, муму не катай!
– Да ни с кем я не связывался! Меня попросили продать, я и продал, и вам все отдал, себе ничего не оставил!..
– Не оста-авил?! Там добра на сто косарей грина, а ты за сколько двинул?!
– За сколько двинул, столько и отдал, – мрачно сказал Федор, и тот, что был сзади, в куртке из «искусственного кролика», увесисто пнул его в спину.
Федор пошатнулся, но на ногах удержался.
– Да он вату катает, – высунувшись вперед, доложил «искусственный кролик». – Ты ж видишь, Вован! Ввалить ему, что ли?
– Погодь пока! – Вован щелчком отшвырнул сигарету и одним пальцем зацепил Федора за куртку. – Ты какого болта мне мозги канифолишь?
– Да не канифолю я! – дрожа ноздрями, выговорил Федор. – Как было, так я и говорю! За сколько он взял, за столько я и отдал! Мне же сказали – за сколько возьмут, за столько и отдай!
– Так поди к нему, – ласково велел Вован и покрепче перехватил его крутку.
Затрещали швы, и верхняя пуговица поскакала по утоптанной снеговой дорожке. – Поди и обратно забери, тормоз!
– Да был я у него! – закричал Федор. – Он ничего не отдает!
– А ты возьми! Ты у нас умный мальчик или где?..
– Да как я возьму-то?..
Тут Вован размахнулся и коротко и страшно ударил Федора по шее, и тот сел в снег. Глаза у него сделались бессмысленные, стало нечем дышать, и, посидев так короткое время, он покорно и беззвучно свалился на бок.
– Ты, щемло!.. – наклонившись, в самое лицо ему сказал Вован. – Я тебе без балды говорю – гони бабки, или сгинешь, и телка твоя сгинет, и мамка до кучи! Ты на цырлах должен бегать, чтоб тебя завтра же не замочили, а ты тут разлегся! Вставай, чмо!
Федор слышал его, но как будто издалека, и казалось ему, что он лежит у моря и море шумит и накатывает на него, и он еще мельком удивился – откуда в Москве море.
Он был на море раз или два в жизни – мать возила его в отпуск.
Он лежал щекой на теплом песке, и тому уху, которым он прижимался к песку, было глухо, совсем глухо, а в другое ухо шумело море, и это было замечательно.
– Короче, сроку у тебя три дня, – сказал отвратительный махорочный голос. – Будешь хорошим мальчиком, все вернешь обратно, и разбежимся. Начнешь мозги втирать, трындец тебе, салага! И бабцам твоим трындец! Доперло или нет, шушара вонючая?!
– Доперло, – хрипло сказал Федор и сел. В голове у него шумело.
